Дымится в громадных котлах перловка, чуть сдобренная тушеным мясом, нарезан хлеб – примерно по четвертинке на каждого едока, и певучие женщины с акцентом, напоминающим, что южные рубежи России совсем рядом, наливают всем жаждущим сладкую коричневую бурду с чайным запахом."

"И все это – без нервозности, не повышая голоса, не высказывая ни к кому никаких претензий. Загорелая лысинка дяди Паши отсвечивает, кажется, одновременно в десяти разных местах. Непонятно, когда он спит, а может быть, в эти дни и не спит вовсе: щеки у него проваливаются, а выветренная кожа, как на муляже, прилипает к костям; проступают на скулах веточки узловатых артерий. Но все равно дядя Паша остается ровным и невозмутимым. Вероятно, ничто не может вывести его из равновесия. С той же несокрушимой уверенностью решает он и другую проблему. К концу третьих суток беспорядочная орда, которой в момент зарождения являлась «армия», уже разбита на пять крупных, примерно равных по численности отрядов, каждый со своими машинами и строго-настрого определенным местом в колонне. Причем, в каждом отряде уже имеется командир и даже его заместитель, и каждый вечер они, как часы, являются к дяде Паше в палатку (одну из немногих, натянутых по всем правилам), докладывают о происшествиях за день и получают распоряжения на следующие сутки. Они не отвечают «есть!» и не козыряют лишь потому, что дядя Паша как человек гражданский ненавидит субординацию. Ты мне не козыряй, ты лучше – сделай, говорит он в подобных случаях. Порядок, насколько он вообще возможен, теперь наличествует; больше и речи не может быть о реквизициях или поборах; в «армии» категорически запрещены наркотики и любые спиртные напитки: обнаруженные в одном из отрядов шесть ящиков водки немедленно изымаются, водку тут же, на глаза у бойцов, сливают в канаву, командир разжалован, с его плеча срывают еловую ветку, и только решительное заступничество всего отряда позволяет ему и растерянному заместителю следовать с «армией» дальше. Однако нескольких человек, нарушивших «сухой закон», безжалостно отчисляют. Возможно, Жанна излишне строга к мелким человеческим слабостям, но она полагает, что мелочи быстро перерастают в проблемы; размывается главное, ради чего эта «армия» создана, и теперь у нее есть средства, чтобы поддерживать дисциплину. Трое «донов» Степано не отдаляются от нее ни на шаг, – в тех же джинсах и в тех же кожаных куртках с широкими поясами; к поясам, правда, вполне открыто подвешены кобуры с пистолетами, и еще по пистолету у каждого – на ремнях подмышкой. Любой конфликт тут же гаснет, стоит молчаливо им молчаливо вырасти за спинами оппонентов; спорщики осекаются и торопятся разойтись в разные стороны. Нехорошие слухи ходят в «армии» про братьев Степано.