Оба мужчины были полностью поглощены друг другом, откровенно игнорируя сидящих рядом женщин. Королеву, мать Ханса, привычное пренебрежение мужа уже давно не смущало: за тридцать лет брака она привыкла с ним мириться. Она молча глядела в пространство остановившимся взглядом, одной рукой теребя тяжелое ожерелье на шее, а другой сжимая ножку бокала с вином. Заметив вошедшего сына, она приветствовала его слабой улыбкой.

Ханс улыбнулся ей в ответ и тут же перевел взгляд на жену Калеба. В отличие от королевы, невозмутимость которой производила сильное впечатление, принцесса никак не могла сидеть спокойно. Беременная вторым ребенком, уже почти на сносях, она беспокойно ерзала на сиденье, то и дело поглядывая на Калеба, потом уныло обводя взглядом столы и снова возвращаясь к Калебу. Ее руки пребывали в постоянном нервном движении – то оглаживали выпирающий живот, то тянулись к кубку с водой, то снова отдергивались. Было очевидно, что ей здесь до боли неуютно, так что Ханс на короткое время даже ощутил жалость к ней.

«Она чувствует себя здесь так же не на месте, как и я сам, – подумал он. – Собственный муж уделяет ей внимания не больше, чем обоям на стене».

«Что ж, по крайней мере отец обращается с ней по-доброму», – признал он, и все его сочувствие мигом испарилось. Еще бы. Эта женщина носит под сердцем будущего внука короля, а значит, требует к себе соответствующего отношения.

Король наконец прервал разговор и скользнул взглядом по Хансу, не выдав никаких чувств.

– Как мило, что ты к нам присоединился, – обронил он. За столом немедленно воцарилась тишина, и Ханс всей кожей почувствовал, как двенадцать пар глаз его братьев обратились на него. – Видимо, ты не считаешь день рождения своей матери достойным поводом почтить ее своим присутствием?

– Прошу прощения, отец, – сказал Ханс, добавив про себя: «Хотя не похоже, чтобы на этом «празднике» меня сильно не хватало». Насколько он мог заметить, с его матерью тоже никто даже не заговаривал. Все это торжество было устроено, как обычно, лишь для видимости. Опять политика. Там, где его отец, – всегда и во всем одна лишь политика.

– Извиняться тебе следует не передо мной, – возразил король. – Извиняйся перед своей матерью. В конце концов, она здесь единственная, кто заметил твое отсутствие.

Лицо Ханса залилось краской. Правда, заключенная в этих словах, попала в цель, и весьма болезненно. Его обостренный слух тут же уловил приглушенные смешки братьев. Пробормотав очередные извинения, Ханс отвернулся и принялся пробираться к столу в дальнем конце зала. Король на своем возвышении во главе стола снова обратился к Калебу.

«Быстро же про меня забыли», – подумал Ханс, наблюдая за оживленной беседой отца и старшего брата.