Очень интересную фразу из какого-то романа вы процитировали на прошлой неделе, помнится – память у меня до сих пор не дырявая. Я этого романа не читал, но фраза хороша, пожалуй что, и обо мне. Я запомнил.

И я стою на дороге, и вижу призрак, и меня мучает вопрос, которого мне вовек не решить…

Летом сорок пятого мы стояли в Германии, в добротном, отлично сохранившемся – никакого дерева, только кирпич – немецком военном городке. Проснулся я посреди ночи, словно за плечо потрясли. И увидел Линду. В комнате было темно, но я ее видел отчетливо, словно каким-то собственным светом освещенную.

Она сидела у стола, в точности такая, какой я ее видел в последний раз. Долго смотрела на меня, улыбаясь грустновато, чуть пожала плечами, словно хотела сказать: ну вот, так получилось… И исчезла. Я уснул каменным сном до утра. И чем угодно готов поклясться, что это мне не приснилось, что она и в самом деле приходила. Тем более что назавтра вечером пришел Чугунцов с бутылкой и, когда мы выпили по первой, сказал этак буднично:

– Ко мне сегодня ночью Линда приходила. Проснулся, а она стоит у постели, совершенно такая, как в тот день.

Улыбнулась мне вполне дружелюбно, сказала: «Я на вас больше не сержусь». И пропала, как не было. И это был не сон. Веришь?

– Верю, – сказал я. – К самому ночью приходила. Уж мы-то с тобой знаем, что это есть…

Выпили по второй и долго молчали. Такая вот история была.

И вопрос, один-единственный. Никак не скажу, что он меня мучает, и никогда не мучил, однако временами приходит на ум, но я знаю, что ответа мне никогда не получить.

Тот самый вопрос, что в день ее гибели задал Серега Чугунцов: почему она не увидела мины?

Только ответа никогда не доищешься.

Я давно уже и не пытаюсь его отыскать. Всякие догадки строил. Может быть, такие люди порой способны видеть чужую смерть, но не способны увидеть свою? Что мы вообще знаем о том, как это работает, по каким законам и правилам?

Догадки можно строить любые – но не у кого спросить, прав я или ошибаюсь. Лишь однажды попытался…

Сложилось так, что в свою деревню я вновь приехал только через двадцать лет – в пятьдесят четвертом, уже после смерти Сталина, летом, с женой и четырехлетним старшим. Много осталось людей, помнивших меня мальчишкой, родни немало, одноклассницы мои все были живы, с детьми большинство, вот только все, кроме одной – вдовы военного времени.

А из одноклассников и близких мне по возрасту – кто был постарше или помладше – остались только двое, причем один на деревяшке. Война…

А вот из тех знатких стариков и старух и просто пожилых не осталось никого – как-никак прошло двадцать лет. Но не могло быть так, чтобы ни один из них не передал кому-то помоложе свои умения, никак не могло. И на первом же застолье я попытался порасспросить кое о чем.