И ничего не добился – намеки мои были достаточно прозрачными, собственно, иногда и не намеки вовсе, но всякий раз отчетливо чувствовалось, как моментально возникает непроницаемая стена этакого вежливого непонимания. Нет, отношение ко мне ничуть не переменилось, мы там прожили неделю, у троюродной сестры, и было еще два застолья, но едва речь заходила об этом, меня упорно не хотели понимать. Я это понял и все расспросы прекратил в первый же день. Прекрасно знал причину: двадцать лет я для них был отрезанный ломоть. Не чужой, но городской. А с городскими о таких вещах никогда не станут откровенничать…

Линда никогда больше не приходила, но через несколько лет после войны стала сниться, не так уж часто, иногда раз в два-три года, но постоянно.

И я твердо уверен, что сны эти были не обычные вовсе. Почему? Понимаете ли, она всякий раз снилась не такой, какой я ее видел в последний раз, а всегда – всегда! – была одета и причесана по моде того времени, что стояло на дворе. И никогда не удивлялась новинкам, о которых при жизни не могла знать, потому что тогда их еще не было: транзисторам, переносным магнитофонам, машинам новейших на тот момент марок, цветному широкоэкранному кино, мороженому и многому другому. Правда, ей нисколечко не прибавлялось лет, но это и понятно – мертвые остаются молодыми. Правда, и я тоже всякий раз чувствовал себя так, словно мне по-прежнему двадцать шесть, – еще и за это любил эти сны, ждал их…

Вторая необычность: я никогда не помнил, о чем мы говорили, но прекрасно помнил сами сны. А в отношении других, не связанных с Линдой, мне такое категорически не свойственно, если я помнил сон, помнил, и какие разговоры были, все, что мне говорили, все, что я отвечал…

А вот когда снилась Линда, все оказывалось совершенно иначе… Не говоря уж об интиме, мы и не поцеловались – если не считать одного-единственного раза.

Гуляли, ели мороженое, лежали на пляже в Ялте, смотрели цветное широкоэкранное кино – и очень много разговаривали. Но ни словечка из этих разговоров я не помню, хоть убей. Сначала это прямо-таки бесило, но потом я притерпелся, привык, понял, что так и оста-нется.

Правда, было два исключения – и оба раза сны оказались гораздо короче, и разговоры свелись к паре фраз…"

"Первый раз это произошло в шестьдесят пятом, летом.

Снилось, что я шел в Москве к памятнику Пушкину и увидел, что возле него на скамейке сидит Линда. Когда я подошел, она встала и сказала:

– Теодор, я хочу тебя познакомить с одним человеком…

И к нам подошел парень лет двадцати, высокий, крепкий, одетый, как и Линда, по моде того лета. С дружелюбной улыбкой пожал мне руку, крепко так встряхнул, назвался:

– Теодор.

Линда улыбнулась мне, взяла его под руку, и они пошли прочь.