Я согласно кивала, пока он не заговорил о литературе. «Раз им нравится заниматься шарлатанством, – дважды или трижды повторил он со злобой, имея в виду писателей, которых считал врагами, – пусть пишут свои романы, я с удовольствием почитаю. Но если и правда хочешь что-то изменить – надо не языком трепать, а действовать». Мне показалось, я поняла, на каких именно писателей он нападал – на тех, которые забивают людям голову всякой, по его выражению, «ерундой». Я попыталась было ему возразить и услышала в ответ: «Есть куча плохих рыцарских романов, Лену́, претендующих, что они не хуже „Дон Кихота“.

Но при всем уважении к „Дон Кихоту“, нам здесь, в Неаполе, нет надобности воевать с ветряными мельницами. К чему эта бессмысленная храбрость? Кто нам нужен, так это люди, которые знают, как устроены мельницы, и могут сделать так, чтобы они работали».

Мне уже стало ясно, что я хочу каждый день вести с этим парнем вот такие беседы. Сколько ошибок я наделала! Разве это не глупо – любить его, мечтать о нем и намеренно его избегать. Это все из-за его отца. Но я-то хороша! Я ведь сама терпеть не могу свою мать – и при этом решила, что на сыне лежит страшная тень его отца! Я раскаивалась и упивалась своим раскаянием, ощущая себя героиней романа.

Разговаривая, нам приходилось повышать голос, чтобы перекричать гул голосов и громкую музыку. Время от времени я бросала взгляд на стол, за которым сидела Лила: она смеялась, ела, болтала, а на меня ни разу даже не посмотрела. Изредка я как бы невзначай косилась на компанию старых друзей, опасаясь, как бы Антонио не начал делать мне знаки, призывая присоединиться к ним. Я видела, что он не сводит с меня глаз, нервничает и злится. «Спокойно, – говорила я себе. – Завтра я его брошу. Я больше не могу быть с ним; слишком мы разные». Конечно, он меня обожал и ради меня готов был на все – как преданный пес. Но мне гораздо больше нравилось, как говорил со мной Нино – без тени подобострастия. Он делился со мной планами на будущее, рассуждал о принципах, на которых собирался его выстраивать. Чем больше я его слушала, тем яснее мне представлялась и собственная судьба – когда-то тот же эффект производили на меня разговоры с Лилой. Слова Нино будили во мне стремление расти над собой. Он, больше всего на свете мечтавший спастись от отца, думала я, спасет меня от матери.

Кто-то тронул меня за плечо – ну конечно, это был Антонио.

– Потанцуем? – мрачно спросил он.

– Матери не понравится, – прошептала я.

– Все танцуют, что в этом такого? – громко возмутился он.

Я смущенно улыбнулась Нино, который прекрасно знал, что Антонио – мой парень. Он окинул меня серьезным взглядом и отвернулся к Альфонсо. Я пошла танцевать.

– Не прижимай меня крепко.

– А я и не прижимаю.