Он ведь денег уже потратил на эту усадьбу прорву. А в этом отношении он не мы, он — чистый европеец. Они деньги вот так в землю заколачивать бездарно не привыкли. Вот поедешь в свою Финляндию — сама в этом убедишься. Ладно, все вопросы ко мне? Тогда я пошел, мне еще в Пушкино звонить — ситуацию прояснять.

— После праздников увидимся, — пообещала Катя. Он ушел, а она закончила статью к семи вечера. Позвонила «драгоценному В.А»: спешу, лечу, мчусь домой. Буду раньше тебя, что приготовить на ужин?

Особых препятствий на пути для возвращения домой на этот раз ей не встретилось.

Вечер был морозный и ясный, самый предновогодний. Снега вот только в Москве было маловато — гораздо больше его было в Лесном. В пустынном парке в темноте белели сугробы. Пруды замерзли. Дом, флигель, павильон «Зима» — все было заперто, заколочено, недостроено, недоделано, брошено. На обледенелых дорожках не было видно ничьих следов. После всего происшедшего местные жители обходили парк стороной.

Однако не все.

По аллее среди сугробов к скованному льдом Царскому пруду шествовала осторожно, с опаской маленькая сгорбленная фигурка в овчинном полушубке и валенках.

 — Ничего не видать, хоть глаз коли… Выходил — месяц был, а тут провалился куда-то, — бормотала фигурка старческим скрипучим фальцетом.

Это был не кто иной, как Алексей Тимофеевич Захаров, о важных показаниях которого Катя столько всего написала в своем репортаже.

Но Захаров этого не знал. Ему вообще было не до таких пустяков. Он пустился в путь из родных Тутышей в Лесное по нехоженой зимней тропе совсем не ради уголовного дела. Он с усилием волочил за собой санки, а на них притороченный тяжелый сверток в брезенте.

В нем время от времени что-то глухо многозначительно звякало.

Достигнув берега пруда, Захаров остановился, сдвинул на затылок старую кроличью шапку, вытер взмокший, лоб. Прямо перед ним белел в темноте заснеженный провал — яма с обмерзшими неровными краями.

Захаров нагнулся к санкам, раскрыл брезент — там были лом и лопата. Он взял то и другое в охапку, засеменил к раскопу, примерился, прыгнул вниз. Охнул — попал прямо в сугроб. В яме было полно снега."

"— Ничего, снежок не вода, легкий снежок.

Сухой, — шепнул сам себе Захаров. Закинул голову, посмотрел вверх — темное ночное небо, на его фоне сплелись черные голые сучья, как паутина. И вроде месяц являет свои серебряные рога из-за тучи. — Ничего, ничего, как кому, а нам снежок не помеха, — Захаров взял лопату, ковырнул ею сугроб. — Нам ничего не помещает. Слава тебе господи, утихло все, схлынуло… Убрались все восвояси. Они уехали, мы остались. Сорок лет тут живем, кой-что знаем-понимаем. — Он копал уже рьяно, с усилием, расшвыривая снег.