– Царя?
– Царицу…
Модеста знала царицу, случалось видеть ее издали, и женщина эта не вызывала в ее душе ничего, помимо брезгливого удивления: неужто возможно той, кто стоит на вершине самой могучей державы, быть такою… невзрачной?
– Иную царицу вижу, – вновь раскинула карты Апраксия. – Роду худого, норову злого, аккурат царю пара…
Роду худого? Уж не Анну ли? Нет, норов у Анны какой угодно, но только не злой, напротив, добра она безмерно, сострадательна.
– И ты с нею сойдешься, высоко подымешься, но… – старушка хитро глянула, – больнее падать будет. Гляди, помни мои слова, не забывай про осторожность, ибо быть тебе битой да сосланной…
– Тебе это карты сказали?
– Не мне, тебе.
В некий миг показалось Модесте, что выдумала Апраксия все, возвела напраслину. Новая царица… ссылка… когда это еще сбудется?
– Спасибо, – ответствовала она. – А скажи, можешь ли ты сделать так, чтобы сердце мужчины к женщине привязать?
Новая царица… худородная…
…но если так, то отчего ж не стать ею Анне?
…зачем другую царицу искать?
– Могу, – Апраксия спрятала колоду в пышных юбках. – Только гляди, как бы беды оттого не вышло. Привязанное сердце рвется больней.
Дождавшись безлунной ночи, ничего Анне не сказав – а та ничего не замечала, увлеченная новой любовью, будто дитя – игрушкой, – встретилась Модеста с Апраксией.
– Не передумала? – спросила старушка, в которой ничего-то старушечьего не осталось. Напротив, стояла перед Модестой молодая, полная сил женщина. Выше словно она стала, прямее.
– Нет.
– Гляди, грех это. И не моим он будет.
– Ничего, замолю, – Модеста отмахнулась от предупреждения. За прошедшие дни, глядя на счастливую сестру, о многом думала она.
Анхен светла и наивна, ей кажется, что нынешнее ее счастье продлится долго, быть может, до самого конца ее жизни, но Модеста знала мужчин лучше. Кенигсек, конечно, был весьма обходителен и мил, к полюбовнице относился бережно, с уважением, но надолго ли его хватит?
Когда-нибудь надоест ему Анна… а может, уже и надоела, но он держится рядом, исполняя королевскую волю или же выискивая собственной выгоды, не от Анны, но через нее. Анна же думать не думает, что станется с нею, если Петр от нее отвернется… Нет, нельзя ее оставлять.
Да о себе надо подумать.
Чертила Апраксия золой тайные знаки, шептала под нос заклятья, руки себе колола, и Модеста смотрела на черные капли крови. А после и собственные пальцы под иглу подставляла, сцепив зубы, терпела мучения ради сестры.
И вот появилась в руках Апраксии пара белых голубей. Нарекла она голубку Анной, а голубя – Петром. Дала их в руки Модесте и велела держать крепко. Птичьи твердые тела были неудобны, но Модеста лишь крепче сжимала пальцы.
