Если у нас возникнут опасения по поводу безопасности вашего ребенка, мы сообщим вам об этом""

Когда я везла сына домой из клиники, меня преследовала следующая мысль: А что, если бы я была чуть более доверчивой? Дети часто пытаются угодить взрослым, давая те ответы, которые, как им кажется, хотят получить взрослые. Что, если бы мой сын, оказавшись в комнате наедине с этим крупным мужчиной, сказал бы ему ""да"", как казалось, на вопросы? Разве персонал не позволил бы мне забрать сына домой?

А ребенок, которого посещают мрачные мысли? Действительно ли это лучший способ помочь ему? Разлучить его с родителями и задавать ему все новые и новые вопросы о самоубийстве?

Я не записала сына на терапию.

Я не отвела его на нейропсихологическое обследование. Я отвела его к педиатру из-за боли в животе. Не было никаких признаков, никаких причин даже подозревать, что мой сын страдает каким-либо психическим заболеванием. И медсестра не стала ждать. Он знал, что ему это не нужно.

Мы, родители, стали настолько неистовыми, сверхбдительными и погранично навязчивыми в вопросах психического здоровья наших детей, что регулярно позволяем всевозможным экспертам по психическому здоровью выдворить нас из комнаты (""Мы вам сообщим"").

Мы десятилетиями полагались на них, чтобы они рассказали нам, как вырастить хорошо адаптированных детей. Возможно, мы компенсировали тот факт, что наши собственные родители считали наоборот: что психологи - это последние люди, с которыми стоит советоваться о том, как вырастить нормальных детей.

-"

"Когда мы были маленькими, нас с братом шлепали. С нашими чувствами редко советовались, когда принимались важные решения, касающиеся нашей жизни, - где мы будем учиться, приходить ли в синагогу на большие праздники, какая одежда соответствует месту и случаю.

Если нам не нравилась еда, поданная на ужин, нам не предлагали альтернативного меню. Если нам не хватало какого-то критического права на самовыражение - какого-то важного исследования подавленной идентичности, - это никогда не приходило в голову никому из нас. Прошли годы, прежде чем кто-то из моего поколения стал бы считать эти совершенно обычные признаки детства восьмидесятых векторами эмоциональной травмы.

Но когда миллионы женщин и мужчин моего возраста вступили во взрослую жизнь, мы приступили к терапии. Мы исследовали свое детство и научились видеть в своих родителях эмоционально заторможенных людей. Эмоционально заторможенные родители слишком многого ожидали, слишком мало слушали и не смогли обнаружить скрытую боль своих детей. Эмоционально заторможенные родители наносили эмоциональные травмы.

Мы никогда не сомневались, что хотим иметь собственных детей.