Огромное, темно-зеленой (в благородную черноту) кожи кресло почти заслоняло стеклянные стеллажи с подарками почетных гостей, среди которых были, судя по автографам, группа «Трупий Моль», нестареющая звезда мистического эфира Галла Трескачева и даже президент далекой загадочной республики Кот-д'Ивуар… Мебель из натурального мореного дуба подчеркивала аристократизм и высокое положение своего владельца. Правда, стулья у конференц-приставки были, несмотря на всю свою эффектность, весьма жесткими даже на вид — вероятно, чтобы посетители особо не засиживались. И соблюдали политес.

Надеюсь, однако, что ко мне у владельца сего роскошного кабинета отношение осталось прежним — дружелюбным и неофициальным.

— Очень рад вашему визиту, дорогая! Присаживайтесь. Вы совсем не изменились.

— Ну что вы… — Стулья и вправду жесткие.

— Вика, неужели вы решили вернуться на наш канал? Давайте заявление, я подпишу его немедленно! И, — щелчок селектора, — Зоечка, кофе с коньяком для нашей гостьи!

— Петр Николаевич, — улыбаюсь я, — боюсь, что я вас разочарую. Я пришла не за тем, чтобы снова устроиться на работу. Но проблема, с которой я решила к вам обратиться, весьма серьезная и касается не только меня…

Входит Зоечка с кофе. Вместе с ней в распахнувшуюся дверь кабинета влетает невесомый клочок модной песенки:

Я благодарю за кофе. Только Зоечка умеет его так восхитительно готовить. Если эту прелестную охотницу за мужчинами в одну из ближайших ночей неведомая Сила испепелит в гробу, кто тогда будет угощать меня кофе? Впрочем, я сюда пришла не за угощением.

— Кстати, — оглядываю я кабинет, — у вас великолепная обстановка. Отличный вкус!

— Дизайн фирмы «Кадушкинъ и Сынъ», — рассеянно говорит вампир, а у меня от упоминания слишком знакомой фамилии ёкает сердце, а на холеном лице Петра Николаевича читается легкое недоумение. Оно и понятно: если я явилась не за трудоустройством, то пустой болтовней только отнимаю время у делового существа…

— Петр Николаевич. — Я ставлю опустевшую кофейную чашечку на узенький сервировочный столик. — Я стала свидетельницей преступления против вампиров.

Громкая фраза. Но зато ею я добилась стопроцентного эффекта: лицо Пальцева стало внимательным и настороженным. Как занесенный кинжал.

— Рассказывайте, — сухо приказал вампир, и, могу поклясться, я услышала, как он нажал клавишу встроенного диктофона.

Выслушав мой рассказ, он встал, подошел к стеллажу из тонированного стекла, медленно провел пальцем по блестящей дверце…

— Значит, нет больше Кадушкиных… — протянул вампир лишенным эмоций голосом.

— Я понимаю вашу печаль, — начала было я, но вампир упреждающе взмахнул рукой:

— Не понимаете. И никогда не сможете понять.