Ведь этот перстень — ключ к сокровищу… а ключ нужно вставить в скважину…

И действительно, как только я вложила печатку с мальтийским крестом в разинутую пасть змея, раздался негромкий щелчок, и крышка ларца открылась.

В ларце, на подложке из малинового бархата, лежал красивый золотой крест с раздвоенными наподобие ласточкиного хвоста концами. Мальтийский крест, усыпанный драгоценными камнями.

— Вот он, священный крест императора Павла! — в восхищении воскликнула Леокадия Львовна, которая заглядывала в шкатулку через мое плечо.

— Да, вот он! — раздался у нас за спиной еще один голос — хриплый, задыхающийся, но радостный.

Я испуганно обернулась.

В дверях капеллы стоял Левенберг.

Лицо его было в запекшейся крови, левая нога неловко подвернута, он опирался на какую-то доску, как на костыль, но в глазах было злобное торжество, а в свободной руке он сжимал пистолет с навинченным на ствол глушителем.

— Что ж, спасибо! — прохрипел Левенберг, поводя стволом пистолета. — Вы завершили для меня эту работу, эти поиски. Я всю жизнь искал крест императора… и не только я, его искал мой отец, и дед, и прадед, его искали шесть поколений баронов фон Левенберг, но я верил, что именно я найду его… и вот я его нашел.

— Это мы его нашли! — воскликнула Леокадия Львовна с неожиданным мужеством. — И не отдадим его вам! Крест никогда не принадлежал ни вам, ни вашим предкам!

— Ну-ну! — Левенберг усмехнулся. — Какая храбрость! Точнее, какое безрассудство!

Он немного повел стволом пистолета и нажал на спусковой крючок. Раздался негромкий хлопок, и в груди деревянного святого появилась глубокая дыра.

— Следующая пуля предназначена вам, мадам! — проговорил он, обращаясь к Леокадии с издевательской галантностью, а затем повернулся ко мне: — Слышала? Отдай крест, или она умрет на твоих глазах!

Я достала крест из шкатулки, сжала его в руке…

И вдруг какая-то сила перелилась из него в меня. Я перестала бояться — и этого человека с волчьими глазами, и вообще всего, всего…

Да в самом деле, что его бояться?

Я отчетливо увидела Левенберга, словно через увеличительное стекло — жалкого, стареющего, со сломанной ногой и разбитым лицом…

Теперь я смотрела на него с жалостью.

Хотя… как бы жалок он ни был, он все еще опасен. И вполне способен на убийство.

— А за что ты убил Верещагина? — спросила я, пользуясь этим моментом истины.

— Он сам виноват! — Лицо Левенберга перекосилось.