Продавец цветов

Моя правая рука совершенно автоматически занесла все еще привязанный к ней стул вверх, а затем как тяжелый кузнечный молот обрушила его на лежащего Утюга.

В удар я вложила всю свою ненависть, так как он не заслуживал ни малейшей жалости и снисхождения. После полученного удара Утюг снова вырубился. Пока мои противники валялись в отключке, я освободила правую руку. И сразу же во всем теле возникла необычайная легкость, как после долгой лихорадки. Носком правой ноги я ткнула вновь начавшего приходить в себя Утюга в солнечное сплетение. На этот раз он, не издав ни звука и согнувшись в животе, перевернулся лицом вниз.

Я смотала с подлокотника разболтанного ударами стула жгут, которым еще совсем недавно была прикручена к нему. Затем сильным движением завернула Утюгу руки за спину, согнула ему ноги в коленях и связала все его конечности вместе.

Следующей была очередь Бена.

— Ты пожалеешь об этом, — угрожающе-злобно, как змея, зашипел он в ответ на мое приближение, хотя после двойного полета в шкаф не в силах был даже толком пошевелиться.

И куда только девался его недавний напыщенный тон?! Как говорят в Одессе, это две большие разницы — разглагольствовать за спиной крепкого молодчика и столкнуться с сильным противником один на один.

Но угрозы в свой адрес мне приходилось слышать не один раз. И даже не два. Поэтому, не обращая ни малейшего внимания на реплики в свой адрес, я подхватила его за брючный ремень и, приподняв вверх, хорошенько встряхнула, как пыльный половик. Он мгновенно обвис, словно неокрепший щенок, из-за чего создалось впечатление, будто он состоял только из одних безвольно болтавшихся рук и ног.

Затем я проделала с ним тот же самый маневр, что и с Утюгом.

С той лишь разницей, что на этот раз для связывания был использован выдернутый из брюк его же собственный ремень.

— Да ты знаешь… — начал было он старую песню, но мой энергичный пинок быстро прервал его гневную тираду.

Он перестал высказывать недовольство и лишь начал мелко подрагивать и покрываться крупными пупырышками, как голая деревенская девка, которую глубокой осенью выгнали из бани во двор.

— Че-ерт, — подал слабый голос Утюг.

Однако он немного удивил меня своей фантастической способностью так быстро приходить в себя.

— Я ж тебя в повидло размешаю, — повторил он свою недавнюю угрозу.

— Не размешаешь, — бодрым тоном, насколько мне это позволяли ноющие ушибы на голове и плече, ответила я. — Опыта маловато будет.

В ответ на мое язвительное замечание он заерзал в бессильной злобе, пробуя на прочность затянутый на руках и ногах узел. Но узел не поддавался. Я не без некоторого удовольствия и, не скрывая злорадства, понаблюдала за его бесплодными потугами, а затем оглянулась в поисках зеркала.