Помолимся вместе…
Я осторожно выбрался из-под одеяла и робко направился к панно. Любимый — это уже хорошо. Это лучше, чем скотина и животное. Но вопрос: куда тут молиться? На панно, что ли?
Я встал рядом с Натальей на колени, она хлопнула в ладоши и отчетливо произнесла:
Панно с тихим жужжанием поехало в сторону и обнажило великолепный иконостас во всю стену: тут было штук двадцать старинных икон, антикварные поставцы с серебряными чашами для свечей, висели какие-то древние тряпицы с вышитыми золотом церковными символами…
Наталья зажгла свечи и принялась истово молиться, временами простираясь ниц и глухо стукая лбом о ковер. Я сидел рядом, приложив руки к груди, любовался ею и размышлял.
Это было натуральное святотатство. Я бывал в церкви, знаю, что по чем. Девчата должны вставать на молитву как минимум в платках! А мы были совсем голые. Прости, Господи, — не моя инициатива, не моя…
Наталью, однако, наша нагота вовсе не смущала. Молилась истово и жарко, отрешившись от всего земного, говоря по-нашему — напрочь выпала из обстановки.
Без одежды она была даже лучше, чем в самых дорогих тряпках. Стройная, грациозная, ни капли лишнего жира, в общем, сложена, как богиня. Любой двадцатилетней дивчине есть чему позавидовать.
Пока она молилась, я, наблюдая за ней, опять проникся… Дождался, наконец, паузы: она перестала бормотать и на некоторое время застыла в коленопреклоненной позе.
Я взял ее на руки и отнес на кровать. Она покачала головой — как будто не хотела этого, но протестовать не стала, только хлопнула в ладоши и отчетливо произнесла:
Панно послушно поползло обратно.
В этот раз я был длителен и нетороплив, как полярная ночь, нежен и галантен, как Казанова и Дон Хуан, вместе взятые, и трогательно внимателен, ну просто как наше КГБ к диссидентам. Наталья была удивлена и обрадована — показалось мне, что ей вполне все понравилось. В общем, реабилитировался…
Думаете, это все? Как бы ни так!
Потом я решил ночевать здесь, и мы по этому поводу отправились на кухню, пить шампанское. Очень недурственное такое шампанское, французское, из личного погреба мадам Сенковской. Делает мир вокруг тебя приятным и розовым, веселит и развязывает языки. Особенно после третьей бутылки.
Я «развязался» настолько, что совсем оборзел и этак запросто спросил:
— Может, все-таки объяснишь, какая кошка меж вами пробежала? Чего у вас там случилось год назад?..
Ожидаемых вариантов ответа было два: хороший и плохой.
Плохой: ты, конечно, парень ничего, но, извини, — это не твое собачье дело. Не смей лезть в мою личную жизнь.
Хороший: понимаешь, год назад он сделал то-то и то-то, и теперь я за это испытываю к нему такие сложные чувства.
Получился вариант третий и совсем неожиданный.
