Сенковский навещал Любу все реже. За последние годы она заметно обабилась, расплылась, формы ее утратили былую прелесть и привлекательность. В общем, красавица-казачка как-то быстро и незаметно постарела…
Постель их уже не связывала: обычно пили вино, сидели рядом, как два примерных супруга, болтали о всякой всячине. Непонятно было вообще, зачем теперь «конспиративная квартира». Когда у вас такие отношения, можно уже ни от кого не таиться.
С каждым разом такие встречи для Сенковского становились все тягостнее: Люба — умница, все видела, понимала, прекрасно отдавала себе отчет, что былого уже не воротишь… И не уставала горько сокрушаться по этому поводу.
— Старая я стала, страшная, — печально вздыхала Люба, глядя в зеркало. — Теперь уже все — замуж не возьмешь.
— Перестань, Люба, — успокаивал ее Лев Карлович. — Для меня ты всегда будешь самой красивой и желанной…
— Да уж, желанной… Ты-то у нас еще — орел! Твою на днях видела, по телевизору… Красавица писаная! Эх, мне бы ее годы…
— Да ну, какие там годы! На десять лет всего младше нас.
— На тринадцать, родной. На тринадцать… Тебе-то что… А для женщины это — целая вечность… Я тебе теперь уже совсем не нужна, милый… Спасибо, что не забываешь, не гонишь прочь…
В этом месте обычно начинались предательские дрожания губ, всхлипывания и пронзительные взгляды в окно, полные скорби и страдания. Сенковского это в буквальном смысле убивало:
— Люба, ну прекрати! Перестань сейчас же! Я все помню, ценю, никогда не забуду… Ну что за черт… Лю-ба!!! Ну что ты, право… Терпеть не могу, когда ты плачешь!
— Прости, родной, прости… Утопиться, что ли, чтоб уже совсем не докучать тебе…
— Вот дура-то, прости Господи! Чтоб я больше не слышал такого! Ты поняла?! А то вообще перестану ездить…
А ведь и перестал-таки! Несколько раз подряд, когда приезжал навестить, Люба была крепко пьяна, вместо приятного общения получались сплошные причитания и слезы. Кому такое понравится?
Теперь общались только в офисе. У Любы был этакий приятный обязательный пунктик: в рабочее время — ни грамма. Молодец, что и говорить. Зато уж после восемнадцати ноль-ноль — держите меня трое и мама не горюй…
В декабре две тысячи третьего, в последнюю, предновогоднюю неделю, Люба позвонила Сенковскому и пригласила на ужин.
— Оденься в кожу. Типа, ты крутой такой бандюган. На шею цепь какую-нибудь нацепи… Хорошо?
— Слушай, у меня конец года, дел — невпроворот…
— Ну пожалуйста! — А голос у нее был совсем трезвый — для вечера дело довольно странное… — Не отказывай мне в такой мелочи! Приезжай, не пожалеешь — покажу чего…
— Ну хорошо, приеду…
Дел и в самом деле было много, Лев Карлович работал в эти дни до полуночи.
