Проходя рядом, она придает остроту ощущениям, и после боя как никогда хочется жить. Будь его воля, он сделал бы Мелани своей еще в той хижине, где они оба очнулись. Как был, в крови и грязи, все еще ошалелый после путешествия в Морок. Но кроме желания у него были еще и мозги, и хватило разума понять, что не стоит портить ей первый раз воспоминаниями о месте, где она едва не умерла.

Но кто бы знал, чего ему стоило держать себя в руках!

Мелани соскользнула в ванну, обхватила руками колени. Зарделась под его взглядом. Странная смесь знаний – все-таки она училась на целителя – и неискушенности будоражила кровь не хуже вина.

Он с трудом отвел взгляд от округлых коленок, торчащих над водой. Шагнул к стене, под лейку водных артефактов, чтобы смыть основную грязь прежде, чем лезть в ванну к Мелани. Выключив воду, обернулся, убирая с лица мокрые волосы.

Мелани смотрела на него снизу вверх, лицо ее порозовело, взгляд потемнел. Она изучала его: нахально, беззастенчиво. Вот ее глаза остановились на груди, животе, ниже…

– Будешь на меня так смотреть, – в его голосе прорезалась хрипотца, – рискуешь не добраться до спальни.

Она послушно опустила ресницы. Разжала руки, медленно распрямила колени, открывая грудь. Снова вскинула взгляд, улыбнулась – одновременно смущенно и призывно.

– Разве не за этим ты меня сюда привел?

Эти нежные холмики, наполовину погруженные в воду, этот взгляд снизу вверх, темный, зовущий, эта улыбка лишили его остатков разума. Робин одним рывком выдернул ее из воды – голую, мокрую, скользкую, как лягушка. Игнорируя возмущенный визг, завернул в простыню и поволок обратно в спальню.

Мелани вдруг притихла в его объятьях, и на миг ему показалось, что он напугал ее. Но когда он опустил ее на кровать, девушка поймала его руку, притягивая к себе, и он ухнул в страсть, как в омут, окончательно потеряв голову. Последним сознательным усилием поставил барьер между собой и Эрвином – нечего подглядывать! – и потерялся в поцелуях, тихих вздохах, стонах. Она трепетала под его руками, металась, тянулась к нему – и неумелые ее ласки дурманили сильнее объятий самой искушенной прелестницы.

– Моя, – выдохнул он, нависая над ней.

Ни с чем не сравнимое ощущение отступающей под его напором преграды. Упругое тепло, сжавшееся вокруг него. Короткий полувскрик-полувсхлип.

Робин замер, давая ей время привыкнуть. Поцеловал ресницы, кончик носа, накрыл своими губами ее припухшие от поцелуев губы. Ее бедра качнулись навстречу, немного, лишь обозначая движение, и Робин двинулся, медленно и осторожно, вглядываясь в ее лицо, вслушиваясь в дыхание. Чуть изменил угол, подлаживаясь, и, когда с ее губ сорвался стон – не боли, но страсти, – наконец отпустил себя, подчиняясь телу, которое рвалось к ней, ускоряя ритм.