Тина пробирается сквозь заросли звучащих нот, они спрессовались в плотную пелену, и не выбраться никак, потому что она отсекала страшное вместе с этими нотами, и они падали, падали на дно ее самой, пока не заполнили всю, но теперь ей ни за что не выбраться. Тина кричит, потому что чужие делают ей больно, и чей-то голос перекрывает скрипку – слышишь, ты слышишь? Отдай, или она умрет!

Она и умерла, наверное, потому что все дальнейшее было просто игрой в то, чего не было.

Она открыла глаза – перед ней стоит отец.

– Ну, конечно. – Тина кивнула ему. – Я знаю, что меня не было рядом, когда ты умер. Семен говорил, что ты хотел именно кремации, и я была этому рада, потому что не хотела видеть тебя мертвым, но та вазочка с серым порошком тоже не была тобой. Хорошо, что ты пришел.

Тина раскачивалась в такт музыке – нужно слушать звуки, рождающиеся в душах тех, кто несет красоту, и твоя душа будет звучать в унисон им, и они живы, пока жив кто-то, кто слушает музыку, рожденную их горем и надеждами. Почему-то счастливые люди музыку не пишут – по крайней мере, ту музыку, которая станет жить вечно. И стихов не пишут счастливые, им незачем придумывать себе другую жизнь. Счастливые живут сегодня.

– Детка, посмотри на меня.

– Папа, они сделали мне больно. – Тина расплакалась. – Я знаю, что не должна думать эти мысли, но теперь уже поздно. Они так кричали, а мама молчала, молчала… Мы испекли тебе печенье, но они съели его, а блюдо разбилось.

Она должна была ему это сказать двадцать два года назад, пока он был жив – но почему-то не сказала. Он остался в жизни, которую ей пришлось забыть. Ей все пришлось забыть, потому что частями забыть не получилось.

И теперь он мертв, и это хорошо – мертвому можно сказать то, чего не скажешь живому.

– Я так боялась, они пришли… А он ел наше печенье, мы для тебя испекли с мамой, а этот, который в блестящих туфлях, ел его… А потом они сделали больно маме, и кричали, все кричали, и этот, в туфлях, сказал – девчонка в доме, и блюдо разбилось. Папа, я не хотела! И они…

– Я знаю, детка, знаю. Но их больше нет.

Голос отца совсем такой, как когда-то давно, – она болела, удушливая температура накрывала ее горячим колючим одеялом, из-за которого невозможно было дышать, и папа брал ее на руки и носил по комнате, а мама поила прохладной водой, и становилось легче, а утром можно было заснуть.

– Их больше нет, никого из них. – Отец гладит ее по голове. – Они больше не причинят тебе вреда.

На лестнице послышались шаги, кто-то бежал, и Тина сжалась от страха. Она никого не хочет видеть, потому что, если войдут чужие, отец исчезнет, а ей нужно поговорить с ним, даже если он сейчас просто в ее голове.