Все просто решат, что он сошел с ума. Если он будет настаивать, его упекут в сумасшедший дом… И все же долг велит сознаться, пережить прилюдный позор и прилюдное же наказание. Есть Бог, который велит людям каяться в грехах и перед землей, и перед небом. Что бы он ни делал, ему не очиститься, пока он не сознается в преступлении. В каком таком преступлении? Дориан пожал плечами. Смерть Бэзила Холлуорда мало его заботила. Он подумал о Хэтти Мертон. Да ведь зеркало его души лжет! Самолюбование? Любопытство? Лицемерие? Неужели только они и стоят за его самоотречением? Должно же быть и еще что-нибудь! По крайней мере, так он считал.

Хотя кто знает?.. Нет. Ничего другого и не было. Девушку он бросил в порыве самолюбования. Маску добродетели нацепил из лицемерия. Самоотречением занялся от чистого любопытства. Теперь он это понял.

Если бы только не убийство… Неужели оно будет преследовать его всю жизнь? Неужели ему придется нести груз прошлого вечно? Неужели ему следует сознаться? Ни за что! Против него осталась лишь одна улика. Портрет! Да, портрет стал уликой. Его нужно уничтожить. К чему он хранил портрет так долго? Прежде ему было приятно смотреть, как изменяется и стареет двойник.

С недавних пор удовольствие сошло на нет. Портрет не давал спать по ночам. Покидая Лондон, он трепетал от ужаса при мысли о том, что его увидит посторонний. Портрет навевал тоску и скрадывал удовольствие от развлечений. Даже воспоминание о нем испортило немало мгновений радости. Портрет действовал на него словно совесть. Да, он стал его совестью. Портрет нужно уничтожить!

Дориан огляделся по сторонам и заметил нож, которым заколол Бэзила Холлуорда. Дориан мыл его множество раз, пока на нем не осталось ни пятнышка.

Нож стал ярким и блестящим. Как он убил художника, точно так же он уничтожит его творение и все, с ним связанное. Уничтожит прошлое. А когда портрета не станет, придет свобода! Он разрушит эту чудовищную одушевленную картину и без ее жутких предостережений наконец обретет покой.

Дориан схватил нож и вонзил в картину.

Раздался вопль и звук падающего тела. Вопль был так ужасен, настолько исполнен смертной муки, что слуги проснулись и выскочили из своих комнат. Двое джентльменов, проходивших по площади, остановились и посмотрели на особняк.

Они поискали полисмена и привели его к дому. Тот несколько раз позвонил, но никто не открыл. За исключением света в верхнем окне, дом был погружен в темноту. Постояв, полисмен отошел к прилегающему портику и принялся наблюдать.

— Чей это дом, констебль? — спросил старший из двух мужчин.

— Мистера Дориана Грея, сэр, — ответил полицейский.

Джентльмены переглянулись и пошли прочь, насмешливо улыбаясь. Один из них был дядей сэра Генри Эштона.