Иначе выходит, будто я отдаю частицу его души. Я полюбил скрытность. Пожалуй, сделать современную жизнь загадочной и чудесной способна лишь скрытность. Даже самая заурядная вещь становится восхитительной, стоит начать ее скрывать. Теперь, уезжая из города, я никому не сообщаю, куда отправляюсь. В противном случае теряется все удовольствие. Пожалуй, привычка глупая, однако вносит в жизнь изрядную долю романтики. Думаю, ты считаешь меня чертовски сумасбродным?

— Отнюдь, — ответил лорд Генри, — отнюдь, дорогой мой Бэзил. Ты забываешь, что я женат, а главная прелесть брака заключается в том, что он делает ложь совершенно необходимой для обеих сторон.

Я не знаю, где находится жена, жена не знает, чем занят я. При встрече — иногда мы встречаемся, будь то за ужином в ресторане или в гостях у герцога — мы рассказываем друг другу с самыми серьезными лицами наинесуразнейшие истории. У жены это получается прекрасно — собственно, намного лучше, чем у меня. Она никогда не путается, в отличие от меня. Зато, если ей удается меня уличить, то сцен она не устраивает. Порой мне даже хочется скандала, но она лишь смеется надо мной.

— Терпеть не могу, когда ты так отзываешься о своей семейной жизни, Гарри! — воскликнул Бэзил Холлуорд, направляясь к двери в сад. — Полагаю, ты прекрасный муж, однако изрядно стыдишься своей добродетельности. Чудак ты человек! Нравственных речей от тебя не услышишь, при этом безнравственных поступков от тебя тоже не дождешься. Твой цинизм — всего лишь поза!

— Безыскусственность — также поза, причем самая досадная, какую я знаю, — со смехом сказал лорд Генри.

Молодые люди вышли в сад и уютно устроились на длинной бамбуковой скамье под сенью высокого лаврового куста.

Сквозь глянцевые листья проскальзывали солнечные лучи. В траве проглядывали цветущие маргаритки.

Помолчав, лорд Генри достал из кармана часы.

— Боюсь, мне пора, Бэзил, — проговорил он, — а пока я не ушел, непременно хочу услышать ответ на вопрос, который я задал.

— Какой такой вопрос? — спросил художник, не поднимая взгляда.

— Ты отлично знаешь какой.

— Тогда спрошу еще раз. Объясни, почему ты не собираешься выставлять портрет Дориана Грея. Я хочу знать истинную причину.

— Я тебе уже объяснил.

— Вовсе нет. Ты сказал, что вложил в портрет слишком много себя. Бэзил, это несерьезно!

— Гарри, — проговорил Бэзил Холлуорд, глядя ему в глаза, — любой портрет, написанный с чувством, это портрет художника, а не натурщика. Натурщик — случайность чистой воды, просто повод. Художник раскрывает не его. Красками на холсте художник раскрывает самого себя. Причина, по которой я не буду выставлять эту картину, в том, что я опасаюсь: не раскрыл ли я в ней тайну своей собственной души.

Лорд Генри расхохотался.