Сейчас здесь уже есть цивилизация. Люди научились сдерживать разломы, строить базы, обустраивать охотничьи лагеря. Но официальной власти нет. Церкви нет. Порядка — только на том, кто сильнее.
Дикие Земли — это пёстрая карта раздробленных королевств, племён, личных армий и кланов. Сегодня правит Орлиный Глаз. Завтра — какой-нибудь бородатый тип, что вчера был никем, а сегодня принёс голову бывшего короля и кинул ее в толпу.
Здесь всё решается силой. Это не романтика. Это не варварство. Это просто жизнь.
Там, где монстры не прячутся — они хозяйничают.
Скалы, поросшие чем-то вроде мха, но живым. Густые заросли, в которых пиявка может быть размером с собаку. Разломы — как трещины в самой материи, дышащие, шепчущие, где ночь светлее дня и наоборот. Их здесь много. Больше, чем где-либо, кроме самой Земли Разлома — той, что всплыла из океана полторы тысячи лет назад. Или шестнадцать столетий. Некоторые говорят — даже раньше. Мало кто выжил с тех времён, но такие есть.
Разломы здесь никто не закрывал. Их и нельзя закрыть. Они росли. И вместе с ними изменялась сама земля. Изменялась. Эхо, что сочится из этих трещин, впитывалось в растения, в животных, в почву. Даже воздух здесь — не совсем тот. Он плотнее. Звонче. Тяжелее. Это не просто фон — это поток.
Здесь никто ничего не контролирует. Даже сам себя.
Именно сюда ушёл Он.
Сейчас он стоял над тушей убитого монстра — нечто между крокодилом и ящером, только не зелёное, а песчаное. Всё происходило в пустыне, и тварь успела сменить цвет. Без миллионов лет эволюции. Просто Эхо.
На ногах — кожаные сапоги. Один — по щиколотку вонзился в череп этой твари. Оттуда поднимался дым — едкий, кислотный. Первая мысль: «Чёрт, опять сапоги убил». Причём не абы какие — такие не должны так просто сдаваться. Но, похоже, придётся искать новую пару.
Он вытащил ногу, морщась, и пробормотал:
— Ну и кто тебе сказал, что пожрать тут легко, а?
Сапоги выстояли. И это порадовало. Он вытер подошву об камень и, не теряя времени, принялся за дело — разрезал ляжку убитого урода. Яда не было — только тёплое, плотное мясо.
«Ну вот и ужин», — подумал он, проводя по волокнам ножом, чьё лезвие больше походило не на металл, а на клык — вероятно, другого монстра.
Если бы не нормальная сумка за плечами, его можно было бы принять за дикаря. Но манера держать оружие, русская речь, чуждая этим землям, и движение плеч, выпрямленных без усилия — выдавали в нём нечто иное.
Он мог казаться бродягой — заросший, замотанный, в пыльной одежде, с лицом, скрытым тканью. Но даже сквозь маскировку было видно: это не бомж. И не скиталец. Это кто-то, кто знает, кем был. И, возможно, кем остаётся. Пусть сейчас и пьёт кровь вместо воды.
За спиной — тень скалы. Перед глазами — узор трещин, уходящих вглубь. Разлом. Неглубокий, но капризный.
