Искуситель

Но я не вижу ее. Не чувствую.

Что же это, тоже твоя глупая шутка, отец? Так ты привел их всех к упадку? Заставил перешагнуть через себя и лишил последних сил? Какой же ты самодовольный, эгоистичный урод.

Но Создатель и не думает отвечать. А может, у него там, на Небесах, тоже не осталось сил.

Бессилие накрывает меня подобно высокой волне, накрывает с головой, и я прислоняюсь к ближайшей стене, опускаюсь на пол и запускаю пальцы в длинные волосы. С самого начала мы были обречены столкнуться сами с собой – с добродетелью, какую бесцеремонно вырвали из нас с корнем, низвергнув в Ад.

Против собственной природы не попрешь, правда? Ни против той, какую подарил нам отец на Небесах; ни против той, какую мы заработали в Аду.

Ад прогнил, потому что отцу никогда и не хотелось, чтобы он существовал. Он лишь играл с нами, как с забавными куклами, а затем отбросил в сторону. Потому о нас начали забывать смертные, потому мы один за другим сдались на волю Создателя.

Обреченный смех, напоминающий лай старой побитой собаки, срывается с моих губ против воли. На что я рассчитывал, говоря Сильвии Хейли о любви? Спасти ее от самой себя и полицейских?

Спастись самому.

Вернуться в Ад, прийти в себя и взяться за новый контракт спустя век-другой. Я рассчитывал, что ее душа приведет меня в порядок. Пусть поглощать ее будет больно, пусть это выжжет меня изнутри, но рано или поздно забывается любая боль. Я давно это понял.

Вот только боль не забывается. Утихает на столетие, иногда и на тысячелетие, а потом просыпается и бьет с новой силой. Старые шрамы не затягиваются – ждут момента и открываются, чтобы утопить в крови и без того поганую жизнь.

Внутри у меня словно открылись разом десятки кровоточащих ран. Мне будто вновь оторвали крылья, но на этот раз совсем другие.

– Не повезло, да? – я слышу голос Таниэля, медленно перевожу на него взгляд. Когда-то статный ангел веры, тот выглядит отвратительно: низкий, бледный, лохматый, с небольшими торчащими над ушами рогами. – Значит, я опять проиграл. Добро пожаловать в клуб, Мер!

– Катись к черту, – отмахиваюсь от него, – или, того хуже, к Создателю.

– Ну что ты так грубо. Я-то ставил на то, что все с тобой в порядке будет.

Ты целых две тысячи лет продержался, а это не шуточки. Но тебе, поди, и больнее всего? Своими руками уничтожить любовь – вовсе не то же самое, что потерять веру.

Подняться бы да как треснуть ему по косматой голове, но меня хватает лишь на тяжелый, звучный выдох. Таниэль прав: точно как когда-то мне досталась худшая из добродетелей, мне достался и худший из грехов, и лучше бы им никогда не пересекаться между собой. Только от зияющей на месте воспоминаний о Сильвии Хейли дыры уже не избавиться.