— С шоколадной стружкой…

— Плюс одна фобия… — вслух произнес я, ощущая, что аппетит мне теперь испорчен надолго.

— Эту дрянь совсем необязательно есть… — матушка нашла в себе силы хмыкнуть, — можно отравиться, банально дотронувшись, например, до дверной ручки, на которую ее нанесли.

Да как возможно-то не сквернословить, когда в нашем собственном доме убийцы используют такую вот хрень⁈ Я ни черта не смыслю ни в химии, ни в фармакологии, но, по-моему, именно подобное и называется химическим оружием. И применили его против одной из «знатных», одной из доверенных лиц Государя, в столице империи…

Теперь ясно, почему медики, встречавшие нас, были одеты столь плотно.

На их месте я бы, наверное, и «скафандр» химзащиты надел…

И у нас с теткой, и у охраны, приехавшей с нами, также брали биологические образцы, но ничего плохого вроде как не нашли.

Внезапно из памяти всплыло уродливо перекошенное лицо бабки, когда на Семейном сборище она призывала своих сыновей расправиться с моим приемным отцом.

А затем и симпатичная мордашка ночной дежурной по кухне…

«Барышня…». — вспомнился мне голос, распластанной на полу подручной бабки, которая попыталась добить в больнице папашу (тоже отравить, кстати…), а затем совершившей попытку самоубийства (и снова яд…).

И в таком контексте, медикаментозный допрос, учиненный мне матушкой, с целью выяснить, чья же Кайя все-таки «закладка», выглядит уже совершенно иначе. Безусловно, неприятно, да. Но…

Бабка не могла не понимать, чем для нее лично окончится неудачная попытка (возможно, что и удачная тоже) убийства моего приемного отца. И такая продуманная старая птица вполне могла иметь «план Б», на всякий случай.

И который вполне мог бы сработать, не произойди случайность в виде моего сна и компетентной медицинской бригады. Победа, добытая уже из могилы. Рука мертвеца.

Это плохо, но гораздо хуже, если некто использует в своих целях давно уже созданные старухой «закладки», при условии, конечно, что кухарка действительно ее человек, ибо это означает ровно одно…

Ничего еще не закончено и внутрисемейная война, подогреваемая, разумеется, и внешними силами, желающими Филатовым «всего наилучшего», во всю продолжается.

Нет сомнений в том, что матушка приложит все усилия, чтобы найти пропавшую ночную ответственную за кухню. Живую или мертвую.

Я стою в выставочном зале, ощущая музейный запах и слышу гомон ребят, моих бывших уже одноклассников…

Стою и, разинув рот смотрю на жуткую картину, которая потом еще несколько лет подряд будет сниться мне в ночных кошмарах.

«Василий Васильевич Верещагин…». — гласит табличка рядом. — «Апофеоз войны».

Из докладной записки Седьмому.

Седьмой не дочитал, бросив записку на стол.