А что в действительности творится в голове всякой девушки, не достигшей еще своего двадцатилетия, — на самом деле не знает доподлинно ни одна писательница романов. Ибо это, как правило, дамы зрелые, богатые опытом минувших лет и остывших страстей. И оттого уже изрядно подзабывшие годы своего трепетного отрочества и юности, полной радужных надежд.

— Да у вас просто… тихая обитель, — пробормотал капитан, явно смущенный этим миром изящества, красоты и, разумеется, очаровательного наива, что непременно исходит от всякой юной и неискушенной души, подобно аромату цветка.

— Вам нравится? — простодушно спросила девушка.

— О, разумеется, — только и сумел ответить офицер, у которого уже принялось пестрить в глазах от множества разнокалиберных безделушек, салфеток и подушечек, утыканных английскими булавками и тонкими иглами с обрывками разноцветных ниток.

— А вот английский шедуль-дневник, — указала девушка. — В нем я делаю записи того, что показалось мне на дню самым примечательным. Очень удобно, знаете ли: на всяком листочке имеется календарь с днем недели, и еще остается много места для записей. Желаете взглянуть?

— Мария Петровна, — тихо проговорил Решетников.

 — Да как же я смею-то? Ведь у меня, пардон, разумеется…

Он замялся и уставился в окно с крайне унылым видом. Однако даже и теперь, в столь, казалось бы, невыигрышном для себя положении, капитан не производил впечатления человека робкого. И уж во всяком случае — безоговорочно покорного судьбе.

— Да ничего предосудительного в том нет, — рассмеялась Маша.

Она изящно присела к столу, провела рукою по дневнику с бумагами — и внезапно похолодела в одночасье.

Из-под альбома с натюрмортами и пейзажиками, что она лениво набрасывала еще давешним летом в усадьбе и на берегу Листвянки под бдительным руководством искушенной в изящных искусствах баронессы, сейчас выглядывал край рокового для нее листа.

Это была предсмертная записка Маши, та самая, что она столь опрометчиво писала третьего дня!

Девушка сделал судорожное движение, норовя запихнуть треклятую записку поглубже в стопку писчей бумаги и иллюстрированных листков-картинок событий недавних русско-турецких войн. Однако упрямый листок, видимо, уперся в жесткий край и никак не желал скрываться с глаз долой.

— Вот незадача… — ненароком вырвалось у Маши.

Она нажала сильнее, и целая стопка бумаги с конвертами тут же повалилась на пол. Вспыхнув от собственной неловкости, Маша виновато обернулась к капитану и развела руками: вот, мол, каковы же непослушницы эти упрямые бумаги!

Решетников тем временем уже давно отвел глаза от письменного стола, хотя и так было видно — ничего предосудительного для глаз молодого мужчины тут и впрямь не наблюдается. Теперь он обернулся на шорох бумаг.