Пробка несколько километров. От досады нервно бью по сигналу.
Нужно было ехать в объезд. Но я сначала делаю, а потом думаю.
На панели вспыхивает телефон надписью «Любимый паук». Я задерживаюсь, и Родион явно нервничает. Если бы я знала, что Белов параноидально ревнив, никогда бы не вышла за него замуж.
Хватаю телефон, чтобы ответить, но он умирает в моих руках, подмигивая мне разряженной батарей на прощание. А если я задерживаюсь с работы и не отвечаю на звонки, то сцена ревности от Паука обеспечена как минимум на всю ночь.
– Черт! Я не игнорирую тебя, у меня разредился телефон! – кричу в пустой экран, но Родион вряд ли услышит мой месседж.
Ищу в бардачке зарядку и даже не удивляюсь тому, что ее нет.
Нервно закидываю телефон на сиденье. Мне теперь нужно приезжать домой сразу голой и возбужденной, желательно встать на колени, чтобы принять весь гнев моего мужа на себя.
Почему в этой новой, подаренной мужем машине, напичканной электроникой, нет функции звонка для таких легкомысленных особ, как я?
Закрываю глаза, пытаясь поймать дзен и дышать ровно.
Домой приезжаю на два часа позже. Паркуюсь, щелкаю сигнализацией, поднимаю взгляд на окна, вдох-выдох, пошла.
Снимаю в прихожей сапоги, пальто, замечая, что одежды нашей няни уже нет. Сразу беру в руки разрядившийся телефон, как доказательство моей невиновности. Очень сложно жить с прокурором, мне нужен персональный карманный адвокат.
Заглядываю в зеркало, поправляю прическу, стираю розовую помаду и крашу губы ярче. Паук любит размазывать по моим губам помаду, его это заводит.
Иду сдаваться.
Останавливаюсь на входе в гостиную. Холодный дом Белова с моей легкой руки потерпел изменения. На полу теперь большой пушистый ковер, чтобы наша доча Марьяша могла на нем играть.
На журнальном столике куча бумаги и карандашей. Но рисует у нас папа, а Марьяша, прищурившись, наблюдает.
– Вот, – Родион пододвигает к ней рисунок. – Такой домик?
– Не, – дочь мотает головой и надувает губы, двигая отцу новый лист бумаги.
– А какой нужно? – вздыхает Родион.
– Бо… – Марьяна забавно разводит руки в стороны, показывая размах.
– Ладно, – вздыхает Белов и берет черный карандаш.
– Неее, – дочь забирает у него карандаш и вручает красный. Рычит наш папа и воспитывает только меня, а перед дочерью он стелется и расплывается, ни в чем ей не отказывая и апеллируя тем, что это девочка.
Мне приятно, что я всё-таки сделала Белова.
