Пока шла разгрузка вагона, избитый оставался лежать в стороне.

Вечером его принесли на шинели рабочие той же команды и положили возле комендатуры на снег.

— Эй, санитары! Тут одного в мертвецкую надо! — крикнул Славка Собака на ходу возле ворот лазарета и повел команду в рабочие блоки.

Слух об этом происшествии мгновенно разнесся по рабочему лагерю…

— Капитан-лейтенанта — я тебе говорил, я с ним вместе в команде работал — Славка Собака насмерть сегодня забил… А знаешь, за что… — сдавленным голосом после ужина рассказал Трудников Муравьеву. — Знал я его, — завершил он рассказ. — Маленький, щупленький, в чем душа! А душа-то была на крыльях!..

В эту минуту в барак вошел часовщик.

— Славке Собаке кто-то камнем в башку запустил, — сообщил он, примащиваясь к ночлегу. — Сволочь кубанка спасла, а то бы насквозь черепушка. Вот этакий каменюка!.. Досадно! — добавил Генька.

— Неправильно, — сказал Трудников. — Мелкий террористический акт.

— Начетчик ты! — запальчиво вскинулся часовщик. — Надо по обстановке рассматривать: это, конечно, не метод борьбы, однако же агитация действием, так я считаю!

— По правде — ты, что ли, влепил? — едва слышно спросил Трудников, когда они все втроем уже улеглись и закурили «одну на троих».

— Кто влепил, тот и правильно сделал! Жалко, кубанка толста. А все-таки повалился — не вскрикнул, сволочь… Минут через десять его полицаи в барак притащили, спиртом отпаивать стали, — шепотом объяснял Генька. — Я в это время уже у них в бараке часы сдавал переводчику Гошке.

— Ведь как сказать… В темноте по башке каменюкой тоже неплохо, — сказал Муравьев. — Поймут, за что, и смирнее станут. А скверно другое: полицейский убивал человека при полсотне товарищей, и все молчали…

— А что же, по-твоему, нужно было? Полицая убить на месте? Ну, фашисты всех бы и расстреляли! — возразил часовщик. — Открыто против полиции выступать опасно! Фашистам никак нельзя без предателей. Без полицаев они как без рук. Открыто — опасно!

— А как тебе кажется, на фронте, пожалуй, опаснее? — спросил Муравьев с насмешкой.

— На миру-то не так ведь страшно! — ответил Генька.

— Да, на миру! — повторил Муравьев. — А тут что, не на миру?! Ведь вот капитан-лейтенант ходил без знаков различия, а чувствовал он в себе командира. Пришел момент, и правильно он скомандовал. А в массе всегда себя надо чувствовать командиром, рядом быть с рядовым бойцом, его поддержать в самый трудный час. А самый-то трудный час — он и есть у нас вот теперь…

— Да, труднее не вздумать! — согласился и Генька.

Балашов отлежался в лазаретном бараке на матраце, с подушкой под головою. Это было удивительное ощущение после долгих месяцев, проведенных на голых досках. Не беда, что барак был такой же, как и рабочие.