14
0
Поматерившись, со второй попытки Димка с телефона открывает ворота, но калитку уже не получается, и он, психанув, зашвыривает мобильник в кусты.
— Ленка нас убьёт, — внезапно выдаю я. — Мы затоптали её бархатцы.
— Я считаю, это прекрасно, что у нее еще будет возможность сделать это лично, — со смешком над нами склоняется мужик с холодными, будто прозрачными глазами. — Давно не виделись, Дмитрий.
Димка кривится, глядя на то, как он достает из тёмно-зелёной робы, наподобие, как у работников скорой, фонарик. Кажется, они знакомы.
— Фёдорыч, — морщится Горелов, когда ему прекращают проверять реакцию на свет.
Дядька хмыкает в усы.
— Ну, давай. Рассказывай. Как все происходило.
Выслушав, Федорыч нас осматривает.
— Ну, ехать никуда не надо. У барышни в худшем случае сотрясение, а тебя мы тут зашьём, — он подзывает двоих с носилками, но Димка сопротивляется, доказывает, что способен и сам дойти.
И у меня сдают нервы.
— Прекрати думать только о себе, придурок! Крутость свою он показывает! А ну лёг на сраные носилки!
Посверлив меня взглядом под сдавленный смешок Федорыча, Горелов смиряется, но ворчит, что он не инвалид, все то время, что мы лавируем между снующими во дворе людьми в серой униформе.
И это явно не полиция.
Один из типов отпочковывается от группы коллег и перехватывает нас у крыльца.
— Когда с вами можно поговорить, Дмитрий Сергеевич?
— Как Фёдорыч отстанет, — отзывается Горелов.
Тип согласно кивает и кому-то звонит.
— Да, Сергей Михайлович, — слышу я. — С ним всё в порядке, как огурчик. Разумеется. Сделаем.
Обосновавшись в гостиной на первом этаже, Фёдорович извлекает из Димки эту дрянь, обрабатывает и зашивает рану.
Отвернувшись, чтобы не видеть, как в Горелова тыкают иголкой, я сижу, вцепившись в его руку, боясь выпустить ее хоть на секунду, и про себя считаю его пульс.
Меня тошнит от страха за него. Кажется, мерзкий запах медикаментов теперь всегда будет напоминать мне о сегодняшней ночи. Медикаментов и горелого пластика.
— Ну вот и все, — заканчивает Федорыч. — А царапины на спине тебе дама сердца обработает…
Что?
— Просто царапины? Царапины? — вызвериваюсь я на него. — Он ранен, а вы так спокойно…
— Помолчите, мамочка, — рявкает Федорыч и указывает на аптечку.
Я чувствую себя курицей в панике.
Какой выпить!
У меня и так трясутся руки, и сердце больно сжимается при взгляде на Диму. Он сидит с мордой кирпичом, но ему же больно!
Я почти на грани обморока, и именно этот момент выбирает Рэм, чтобы залезть в окно гостиной.
Он так меня пугает своим появлением из черноты, что я обкладываю его на родном матерном, как и дяде-моряку не снилось.
