Я улыбаюсь: щечки маленького херувима розовеют от холода. Малышка уютно устроилась в одеяльце и пушистом джемпере. Ее длинные ресницы лежат на щеках, она мирно спит, несмотря на громкие крики и разговоры вокруг.

Ах, как бы мне хотелось снова быть такой невинной и не замечать развратного мира вокруг меня.

— Видишь эту маленькую девочку, Сибби? Она предана Богу и желает испить нектара для себя.

Я резко качаю головой, зажмуривая глаза от нежелательных воспоминаний. Та двенадцатилетняя девочка родила еще несколько папиных детей в течение последующих лет. Она умерла от осложнений во время родов в пятнадцать лет, ее третий ребенок — мой брат или сестра — был мертворожденным и унес с собой жизнь матери.

Я думаю, что это было самое приятное, что кто-либо мог для нее сделать. Этот ребенок предложил ей спасение, и она с радостью приняла его."

"Стиснув зубы, я заставляю себя снова сосредоточиться на невинном младенце. Я бы с радостью подошла поздороваться, но детям не нравится мое лицо. Хотя это не моя вина, здесь не место для ребенка, но я понимаю, что у некоторых матерей нет выбора.

Я позволяю женщине пройти мимо, заметив кошелек, торчащий из ее коляски.

Я не стану красть у матери-одиночки. Она выглядит изможденной, хотя на ее лице играет улыбка, когда она следует за своими подростками, счастливая от того, что ее дети счастливы.

Мимо проходит мужчина средних лет с сердитым ребенком, топающим по траве рядом с ним. Отец кричит на ребенка, обзывает его, ругая за то, что тот убежал с друзьями. Судя по всему, он строгий отец. А этот ребенок просто хотел повеселиться со своими друзьями.

Его бумажник торчит из заднего кармана, пока он идет к выходу. Его рука крепко обхватывает бицепс ребенка, не давая ему снова убежать. Я помню, как папа много раз держал меня точно так же. Обычно, когда я садилась есть, не помолившись, и ему приходилось силой уводить меня в спальню, не давая доесть еду.

Мои братья и сестры смотрели на это, в их мертвых глазах светилось отчаяние. Они никогда не боролись с папой, как я. Они не ослушивались его, когда его наказания всегда заканчивались шрамами.

На моих глазах сердитый отец превращается в папу, а ребенок — в младшую версию меня самой. Я с легкостью шагаю за папой.

Это слишком легко. Бумажник выскальзывает из заднего кармана, отец слишком сосредоточен на том, чтобы опозорить своего бедного ребенка. Я убегаю, но не раньше, чем ребенок замечает меня. Мне требуется мгновение, чтобы перестать видеть себя — пока мое покрасневшее лицо не превращается в лицо маленького мальчика, карие глаза расширены от слез гнева и смущения. Когда он замечает мою руку, на его лице появляется небольшая улыбка, и он намеренно отворачивается.

Вполне возможно, что его могут наказать за пропажу бумажника отца.