До той минуты высокомерный и честолюбивый патриций был самым ярым противником самонадеянного Октавиана в сенате. Он осуждал его назначение пропретором и даже пытался отказать ему в овации — относительно умеренных почестях. Но теперь он произнес такую похвалу молодому Цезарю, что удивил всех:
— Если Рим следует защищать от притязаний Антония, ныне подкрепленных войском Лепида, я начинаю верить, что Цезарь — тот человек, на которого следует положиться в наибольшей мере. Только его имя может породить войска словно из ничего и заставить их шагать и сражаться. Только его изобретательность может принести нам мир. Должен сказать, граждане, что недавно, в знак веры в него, я предложил ему руку своей дочери и с удовольствием сообщаю, что он согласился.
Цицерон внезапно дернулся, будто его поймали на невидимый крючок. Но Исаврик еще не закончил.
— Чтобы еще крепче связать этого превосходного юношу с нашим делом и побудить его людей сражаться против Марка Антония, я предлагаю следующее: имея в виду тревожный оборот, который приняли военные действия из-за предательства Лепида, и помня об услугах, которые Октавиан оказал республике, изменить законы, с тем чтобы Гаю Юлию Цезарю Октавиану было дозволено вступить в должность консула заочно.
Впоследствии Цицерон проклинал себя за то, что не увидел, как это надвигается. Стоило лишь задуматься, и стало бы очевидно: раз Октавиан не смог уговорить Цицерона стать его соконсулом, он попросит об этом другого. Но подчас даже самые проницательные государственные деятели не замечают очевидного, и Цицерон оказался в трудном положении. Следовало предположить, что Октавиан уже заключил сделку с этим его будущим тестем. Следует ли благосклонно принять ее или же воспротивиться ей? Времени на раздумья не оставалось. Вокруг него стоял гул: сенаторы делились предположениями. Исаврик сидел со скрещенными руками, явно очень довольный тем, как подействовали его слова, а Корнут вызвал Цицерона, чтобы тот дал ответ на предложение.
Цицерон медленно встал, поправил тогу, огляделся по сторонам и откашлялся — всегдашние проволочки, дававшие время подумать.
— Могу я сперва поздравить благородного Исаврика с установлением таких удачных родственных связей, о чем он только что объявил? — начал он наконец. — Я знаю этого юношу как храброго, умеренного, скромного, рассудительного, отечестволюбивого, отважного в бою и обладающего спокойным, трезвым рассудком, — словом, у него есть все, что должно быть у зятя. Нет у него в сенате более ярого защитника, чем я. Он непременно достигнет высших должностей. Не сомневаюсь, что он станет консулом. Но станет ли он консулом, когда ему нет еще и двадцати и только потому, что у него есть войско? Это другое дело.
