Оно только что было и даже выражало негодование и презрение и еще какие-то сложные чувства, и вдруг оно исчезло. Лица, по крайней мере того, что было, внезапно не стало. Оно превратилось в жалкую и страшную маску, отдаленно похожую на то, прежнее, очень благородное и красивое лицо Лидии Петровны Мерцаловой.
Андрей отвернулся.
Уцепившись длинными костлявыми пальцами за край стола, Мерцалов-отец сел обратно в кресло, и рука его как будто помимо его воли бессильно поехала по наборной деревянной крышке и потащила за собой бумаги, газеты, ручки, подставку для щегольской английской трубочки.
Андрей смотрел, как все это исчезает за краем стола и с шуршанием валится на пол.
Ему было совершенно наплевать на этих людей. Он не верил в их чувства и не хотел им сочувствовать. Они-то как раз были для него просто работой.
Сергей не был. И Ирина не была. И Клава Ковалева не была тоже. А эти двое интересовали майора Ларионова постольку, поскольку могли сообщить ему нечто такое, чего он пока не знал сам.
– Мы ждем, – сказал он майорским голосом. – Поторопитесь, пожалуйста.
– Да, – даже не сказал, а выдохнул Леонид Андреевич Мерцалов и стал шарить рукой по столу в поисках своей трубочки. Очевидно, он так и не увидел, что свалил все на пол. – Да. Нам следовало догадаться, что вы в конце концов все-таки узнаете. Я так и думал, я знал, что так и будет…
– Леня, перестань, – приказала Лидия Петровна, но как-то жалобно приказала, без прежнего королевского высокомерия.
– Лида, Лида… – забормотал Леонид Андреевич и прикрыл глаза. Морщинистые веки дрожали, на старческих ресницах показались слезы. Андрей смотрел ему в лицо, и ему казалось, что он присутствует на репетиции трагедии “Макбет”. От злости у него даже задергалась жилка под левым глазом – верный признак скорого взрыва бешенства.
– Да! – вдруг снова страстно воскликнул Леонид Андреевич. – Да! Мне придется сказать вам, но знайте, что он ни в чем не может быть виноват. Ни в чем… Он просто очень самолюбивый, очень ранимый и очень гордый мальчик.
– Кто? – спросил Полевой, которому тоже надоела вся эта почти шекспировская петрушка. – О ком вы говорите?
– О своем сыне, – сказал Леонид Андреевич. – Он не мог убить Сережу. Нет, не мог.
– Наш сын никогда не мог бы… – заговорила Лидия Петровна и прижала руки к груди. – Вы должны это понять, и если только у вас есть хоть капля разума…
– У вас было два сына, – перебил Андрей. – Два. Вы не помните?
Он вытер о джинсы влажные руки – привычка, от которой лет десять его отучала мама. И почти отучила."
"– У нас был один сын! – вскрикнула Лидия Петровна, и в голосе у нее зазвучали слезы. – Мы взяли мальчика из детдома потому, что у нас много лет не было детей. Мы ждали, надеялись, а потом решились на усыновление.
