Одна она там прописана. Уже больше десяти лет.

— Так-так, довольно интересно у тебя получается. Ведь у меня же ключ есть от этой квартиры. Так что попробовать можно.

— А ключ-то у тебя откуда?

— Из Штатов. Учит нас молодежь работать, на ходу подметки рвет. Не только фигуранта сдают, за которым мы пятнадцать лет бегаем и догнать не можем, но и «лежку» его, да еще с ключом.

— А какой у него режим?

— Свет у него гаснет обычно в двенадцать-полпервого, а зажигается часов около восьми. Судя по всему, часа в четыре утра он должен крепко спать, как все нормальные люди.

— Ну, насчет нормальных людей — это ты загнул.

Подумай сам, стал бы нормальный человек спать с любовницей своего коллеги, которого он перед этим спокойно ликвидировал? Или стал бы собирать производственное совещание преступников в Дагомысе и читать им лекции по организации наркобизнеса? Разве стал бы нормальный человек рассказывать своему подельнику, как раз тому самому, который его и заложил, обо всех своих художествах, за которые ему светит «вышка»? Кстати, а личная охрана у него есть? В Нью-Йорке это так и не смогли выяснить.

— Может, это и так, Коля.

Ведь мы именно поэтому столько лет не могли его вычислить. Ну, с этим вроде все ясно. А тело куда денем?

— А зачем нам с ним возиться? В квартире оставим. Хозяйка приедет из командировки, а у нее дома любовник помер. Рыбой отравился. Или сердце прихватило.

— А если дергаться будет?

— И это не беда. Дадим по голове и спишем на квартирный разбой. Не хотелось бы, конечно, милиции статистику портить. Ведь не раскроют же… Ну да им не привыкать.

— Но лучше, конечно, все-таки без шума обойтись.

— Конечно, лучше, спору нет. Только учитывать надо, что он — клиент необычный, и быть готовыми к любым неожиданностям.

— Так и мы с тобой, Коленька, не такие, как все. Очень даже непростые мы ребята. Значит, порешили?

12 марта 1991 г., г. Москва"

"В командировке мне пришлось задержаться дольше, чем я предполагала. Сперва планировала собрать материал дня за три, но уже к концу третьего дня решила остаться еще на день, потом еще и еще. Дело в том, что на моих глазах происходило изменение человеческих чувств от злости и недоумения первых двух дней «павловского» обмена, сменившихся раздражением и нервозностью на третий день, на четвертый — паникой, к шестому дню появилось отчаяние.

На седьмой-восьмой день я увидела самое страшное — безразличие и опустошенность. Мне казалось, что вот придет следующий день, и я увижу первые признаки оживления, признаки того, что кошмар обманутых надежд кончится и все постепенно войдет в свою колею. Но следующий день проходил, а за ним — еще один, и я вдруг отчетливо поняла, что никакого пробуждения не будет.

10 марта я наконец собралась с духом и позвонила в редакцию.