Ведь, несмотря на то, что мы сидим вот так непозволительно близко, несмотря на его теплое отношение ко мне, он все еще чужой мужчина…

– Тшш, Эмма, девочка, успокойся, малышка…– шепчет, осторожно отнимая мои руки от лица и стирая слезы большими пальцами. – Тебе нельзя волноваться, этим ты только навредишь нашему сыну…

Я замираю испуганно в его руках, глядя на Кадырова во все глаза. Он сейчас повторил за мной или…

– Я знаю. О том, кто отец на самом деле, – указывает глазами на мой живот.

– Как…как давно?

– Вчера вечером пришли результаты теста на ДНК.

Хмурюсь, ничего не понимая. Я же не сдавала никаких анализов! Значит…

– Тогда в больнице, да? В то утро, когда…приехал Слава?

– Да, – просто кивает, продолжая поглаживать меня по волосам и спине, что не только имеет успокаивающий эффект, но и заставляет носиться табун мурашек вдоль позвоночника туда-сюда. – Из Славы плохой актер, он очень неправдоподобно сыграл роль влюбленного юноши. Я должен был убедиться, Эмма. Потому что я не позволю постороннему мужчине воспитывать моего сына.

При этих словах, которые глубоко царапают мое истерзанное сердце, наш малыш дает о себе знать, с силой выставив ножку, что я невольно охаю.

Тимур тут же напрягается, устремляя взгляд на выпирающий бугорок.

– Можно? – у него выходит хрипло и негромко. Я лишь киваю и, закусив губу, наблюдаю, как Кадыров подрагивающими пальцами впервые касается живота и знакомится с сыном.

– Ну, здравствуй, малыш, – в его голосе столько теплоты, нежности и любви, что ком в горле перекрывает доступ кислорода и не дает сделать нормально вдох. – Я – твой папа.

Он проводит пальцем по выступающей ножке малыша, и Арслан отдергивает ее, слегка пиная меня изнутри. Тимур поднимает растерянный и до безумия счастливый взгляд:

– А парень у нас с характером, да?

– Нет, просто это была его ножка, и ему наверно, щекотно, – не могу сдержать улыбки: от его простого «у нас», сказанного уверенно и непринужденно, на душе становится тепло и уютно.

В голове тут же проносятся фантазии, что вот сейчас берет начало чего-то хорошего для нас, семейного, но вспоминаются жестокие слова врачей, смертельный диагноз, и хочется выть от безысходности, а боль накатывает с новой силой.

Сжимаю руки Тимура в поисках поддержки, запрокидываю голову, чтобы не дать слезам пролиться и не скатиться в банальную истерику снова. Но выходит из рук вон плохо.

– Эмма, что? Что, девочка, говори! Ты меня пугаешь…"

"– Наш сын, он, – мне приходится выталкивать слова из себя, потому что говорить о таком очень больно. Никогда бы не подумала, что подобный кошмар коснется меня. Я все же закрываю лицо ладонями и глубоко дышу. Мобилизую все силы, чтобы говорить дальше. – Болен. Серьезно болен, Тимур.