Нам твой хозяин ни к чему, он — свидетель по делу о похищении ребенка. Слово даю.
И уже в сторону Комбата:
— Это наш бывший, Борис Иванович. Я его знаю. Неплохой парень… был.
Неплохой парень дал отбой по рации. Рублев слышал, как кто-то яростно обматерил его, но потом миролюбиво простился.
Миша с товарищем лежали прямо не земле, не видя друг друга. Оба уже пришли в себя и успели испытать настоящий ужас: связаны, во рту кляп, рядом — никого. И вдруг — тяжелые шаги, мужские голоса.
— Иди вперед и помни, — Комбат крепко ткнул привратника Мухина глушителем в спину, — я не промахнусь, если что… Успокой пацанов, скажи — недоразумение… И чаю все-таки сделай. А мне на всякий случай придется сигнализацию в вашем домишке отключить и кабель телефонный повредить.
— Илюха, не режь проводов! — заскулил Мухин, услышав Комбата. — Я со старшим хозяином до пенсии не расплачусь. Ты же меня знаешь, и жену, и дочек… Я по инструкции действовал: Михаил Ефимович оповестил условной фразой, вот я и вступился за него. Думал — грабители. Если ценностей не тронете, Мишу не покалечите — молчать буду, под пытками не признаюсь.
— Это старший, Ефим Львович, что ли, пытать будет? — спросил Ломейко, больше для того, чтобы потянуть время и понять, как отнесутся новые друзья к просьбе бывшего сослуживца.
— Чай отменяется, — решил Рублев. — Пока не покинем эти хоромы — у меня на прицеле будешь. Если про дочек не врешь.
— Не врет, Борис Иванович, дочки имеются, школьницы. В седьмом и в девятом. Так, Мухин? Не путаю?
— Так точно, товарищ старший лейтенант, — облегченно выдохнул Мухин. — Старшая с вашим племяшем одноклассница будет.
«В седьмом и в девятом, как мои, — с нежностью подумал Комбат о Сергее и Тане. — Как, интересно, они справляются? Хоть бы Серега по молодости не напугал девочку. Нехорошо их без присмотра надолго бросать. Он Таниным родителям удивляется, а сам ничем не лучше. Те за тряпками в Китай, чтобы деньги в доме водились. Он — за чужим сыном и непутевой женщиной, его потерявшей. Или путевой? Просто — попавшей в беду?»
И Мишу, Михаила Ефимовича, и кудрявого рисовальщика Сашу, и поизмявшегося от катания по клумбам и дерну Мухина усадили в уютной, неброско украшенной комнате, которая, очевидно, считалась приемной.
Художник, давно пришедший в себя, шутил, освободившись от кляпа, что стал жертвой недоразумения. Раз Мишка заказал «четыре горячих», значит, счел и его за врага. На всхлипывающего любовника он смотрел скорее с отвращением, чем с сочувствием. Мухин, уже неделю сражался с младшим хозяином в отсутствие его родителей и остальной прислуги, отправленной в отпуск.
