И тут же было небольшое кострище с опрокинутым котелком, сделанным из консервной банки.

Глеб отвернул одеяло и отступил.

Прямо на него, прижавшись друг к другу, смотрели черными глазницами две мумии, подернутые красноватой ржавчиной плесени. Иные останки скрывались в ворохе сопревшей одежды...

Эти двое пробивались из западни до тех пор, пока не уткнулись в первый вывалившийся блок, затворивший выход, словно каменный занавес. Похоже, работали долго, пока хватало сил, пищи и надежды. И умерли одновременно, может быть, во сне или от холода.

Рядом стоял доверху набитый рюкзак с совершенно целыми лямками, но лопнувший повдоль сверху донизу.

Из прорехи высыпался невысокий, в три-четыре пригоршни, холмик белесого кварцита с тусклыми желтыми пятнышками самородного золота...

Зрелище притягивало взор и мысли настолько, что Глеб не сразу услышал шорох под кровлей штольни и обернулся, когда там мелькнул свет фонаря. Через минуту, стряхивая пыль с белой, выходной сорочки, явился Алан. Он снял кепку, глянул на черепа и потрогал свою голову, должно быть набитую шишками о низкую кровлю.

– Пожалуй, те самые гаврики. Которых искали.

..

Балащук толкнул его локтем:

– Иди, скажи начальству...

– А ты?..

– Я здесь подожду.

– Глеб?..

– Давай-давай, мне надо. Я ненадолго...

Алан еще раз глянул на мумий.

– Ну, смотри... Им-то было веселей, вдвоем, все-таки...

Глеб пошел в сторону шумящего капежа серединой штольни – вдоль стен тянулись груды выбранной из завала и уложенной породы. Перед душем поднял воротник куртки, поднырнул, и сразу же потекло по спине.

Водопад напоминал чистилище, и, казалось, за ним этот свет заканчивался и начинался тот, иной, манящий и пугающий одновременно.

За прошедшие годы ничего здесь не изменилось, разве что прибавилось камней, выпавших из кровли, да исчезли вагонетки вместе с рельсами. Он дошел до перекрестка, посветил в один квершлаг, затем в другой и, взявшись рукой за стенку, выключил фонарь. Ноги уже навсегда запомнили этот маршрут, и руки знали каждую выбоину в стене.

Тупик квершлага тоже не сошел со своего места. Глеб повернул назад и стал считать шаги, чувствуя, как вместе со счетом убыстряется биение сердца. На сто двенадцатом знакомого острого угла не оказалось – сплошная и довольно гладкая стенка.

..

Он прошел немного вперед, затем вернулся назад и не обнаружил даже малейшей трещины.

Когда под рукой очутились крепежные стойки, установленные на перекрестке, он на минуту включил свет, еще раз огляделся и двинул на новый круг. Ноги и руки узнавали все пространство квершлага, но в памяти стояло иное, дрожащее, трепещущее, как чуть разведенные крылья бабочки, где нельзя было говорить, резко двигаться и зажигать огня...

И оно, это пространство, не открывалось ни со второго, ни с третьего круга.