Львовна, не иначе, спятила на старости лет…

— Детокс… — пожимает плечами Драконяша, — она говорит, вам надо рукопись сдавать… И нельзя пить. Потому она убрала спиртное и оставила полезые продукты.

Сердце сбоит, я делаю шаг к бару, раскрываю его неверными пальцами… И замираю.

Моей выпивки нет. Ничего нет.

Ни коньяка, который я не уважаю, но на безрыбье и коньяк — пойло.

Ни водки, которую я не люблю, но лучше нее ничего не прочищает чакры.

Ни сладкой хуйни, которая стояла тут с незапамятных времен и спаивалась понемногу жрицам платной и дико дорогой любви.

Даже содовой нет!

Надо будет в холодильник глянуть, может, и кефира нет? В нем же тоже градус?

Молча изучаю пару минут непотребно пустые полки, с треском захлопываю дверцу бара.

Отворачиваюсь от активно изучающей обстановку кабинета Драконяши. Глазки ее светятся неподдельным любопытством, потому что за три дня своей жизни в моем доме, тут она — впервые.

Достаю телефон, набираю Львовне. Сейчас я эту старую курицу… Блять, разделаю на цыпленка табаки."

"— Антоша, — с места в карьер начинает Львовна, явно задницей чувствуя беду и интенсивно подстилая себе соломки, — Виталий Борисович лично приказал…

— Вера Львовна… — я лагаю, как старый пентиум, кашляю, но справляюсь с собой, — мне- глубоко похер на приказы Витали, ясно? Ты, Вера Львовна, моя домработница.

Я тебе плачу бабки. Какого хера какой-то хер тебе приказывает, что делать в моем доме?

К концу фразы я вхожу в голос и, уже не сдерживаясь, гремлю на всю комнату.

— Так, а ну не ори на старушку, Антон! — тут же строжает Львовна, моментально напоминая мне, что в прошлом она — майор милиции. Именно милиции, а не полиции, а это — много говорит о человеке.

— Тебе надо сдавать книгу. Все сроки просрал. К тому же, у тебя в доме теперь ребенок. И животное. И им совсем ни к чему еще одно животное рядом, понятно?

— Львовна, — ласково рычу я, — я ведь тебя уволю…

— Попробуй, Антоша, попробуй… — так же ласково, в тон, отвечает мне старая перечница, — а я посмотрю, через сколько часов, заметь, Антоша, не дней — часов, ты попросишь вернуться…

— Слишком ты нахальная стала, Львовна, — хриплю я, прикидывая, что будет, если она вдруг откажется у меня работать, и внутренне содрогаясь от одной только мысли об этом.

— Это ты, Антоша, стал много пить. Тебе книгу сдавать. Виталий Борисович расстраивается, что ни дозвониться, ни дописаться не может до тебя… И ребенку нечего плохой пример подавать… Она и без того нахлебалась…

Рычу, отрубая связь.

Слушать проповеди за свои бабки от своей же доработницы… До чего ты дошел, Буров?

Понимаю, что придется это проглотить все же.

С людьми я схожусь очень плохо, и они платят мне взаимностью.

Львовна, при всей ее нетолерантности ко мне лично, бесценный кадр.