– Наш маленький немец пойдет туда только до кучи, за компанию. Но его ловкость, несомненно, будет замечена. И японцы предложат Фридриху послужить микадо. Тот поломается немного и согласится. После этого твой Царь ему уже не нужен!

– Что с того? – в раздражении спросил Лыков.

– А то, что Царю тогда придет конец. Федор убьет его.

– Федор – Царя? Да он против него щенок!

– Щенок? Это мы все по сравнению с ним пигмеи! Ты вспомни, что Буффаленок сделал с шайкой Варнавинского маньяка[79]. Ты не разгадал этого зверя, а он распознал с первого взгляда! И перестрелял четверых в одиночку.

А то были опытные убийцы! Феде же тогда едва стукнуло – ты вдумайся! – шестнадцать лет. Ну?

– Не знаю, – ответил Лыков, помедлив. – Не уверен. И потом, не советуясь, на свой хохряк… Нет, так нельзя, это мальчишество и самодурство.

– Если бы он спросил, разрешишь ли ты ему сбежать на пару с Царем, ты бы дал согласие?

– Нет, конечно.

– Вот. И Буффаленок это понимал. Поэтому и разрешения не спрашивал. У него удивительный, парадоксальный ум. Пока мы с тобой гонялись за «садовниками», он принял самостоятельное и очень смелое решение.

Федор совершил самый фантастический побег с Сахалина. В компании самого опасного каторжного. И флер этого побега станет основой его легализации. Нам, двум взрослым и опытным людям, такое даже в голову бы не пришло. А Федору пришло. Что до Козначеева… Считай, он уже выпил яд, который скоро его убьет. Гезе для него теперь лицо, пользующееся полным доверием. Царь думает, что обманул судьбу. Дурак… Он лишь ширма для более важного дела. Игрушка в руках Федора. И в нужное время игрушке оторвут голову. За ненадобностью.

– Ты думаешь? – с надеждой в голосе спросил Алексей.

 – Калина любил и баловал мальчишку. Тот должен отомстить!

– Считай, что Козначеев уже покойник.

До осени Лыков и Таубе выкорчевывали по всему острову звенья сахалинской «цепочки». Не сразу им открылся весь масштаб предприятия. Он оказался значительным."

"Побеги «иванов», как выяснилось, были второстепенным фрагментом дела. Видимо, фартовые разочаровали японцев. Они плохо поддавались дисциплине, а по возвращении в Россию часто не выходили на связь. И Кансейкеку решила вербовать убежденных противников государства.

Причем это не были политические – их на Сахалине числилось мало, и побеги для таких арестантов устроить нелегко. Например, Лыков лично проверял Бронислава Пилсудского, присланного сюда по делу «второго первого марта»[80]. Поляк оказался интеллигентным обаятельным человеком, увлеченным этнографией. Жилось ему трудно, но он терпел. Никаких нитей, связывающих Пилсудского с Гизбертом, Лыков не обнаружил и оставил каторжного в покое.

Выяснилось, что японцы вербовали тех, в ком были сильны националистические настроения.