– Обычай такой, – вздохнула Аля. – А может, и правильно. Жизнь продолжается…
Время от времени люди неохотно вставали и пытались произнести речи. Аля уловила одно – Максима никто не нахваливал, никто не говорил того, что обычно говорят на поминках: «Он был замечательным человеком, прекрасным внуком и отличным сыном, чудесным специалистом и фанатом своего дела, прекрасным мужем и отцом». Ничего этого не было. Только короткие, рубленые, сухие, похожие друг на друга фразы: «Ушел молодым, слишком рано». Ну и советы родне постараться держаться. Ни одного хорошего, доброго, теплого слова. Выходит, никто, кроме нее, его не знал? Так и не узнал? Даже собственная мать? И Аля встала. Майка, испуганно хлопая глазами, смотрела на нее и не отпускала ее руку.
Аля слабо ей улыбнулась:
– Все хорошо, не волнуйся. – И руку вынула.
Голос дрожал, был слабым, почти еле слышным. Дрожали и руки, холодные и влажные. Да и ноги – еле держали, схватилась за спинку стула.
– Я, – начала она, – попрошу вас отложить вилки и ножи. И помолчать.
Все тут же остановились и, переглядываясь друг с другом, замолчали.
– Спасибо, – сказала Аля. – Здесь никто – никто! – голос ее чуть окреп, – не сказал ни одного доброго слова про моего мужа. Ну бог вам судья. Скажу я, его жена. То есть, – она запнулась, – вдова. – Из глаз брызнули слезы. Проглотив тугой ком и взяв себя в руки, она продолжила: – Мой муж… был замечательным. Не очень удачливым, да… Сложным. Ему было сложно даже с самим собой, что говорить про всех остальных. Но у него – а я это знаю лучше других – было честное и доброе сердце. Сердце, которое умело любить и жалеть. И мы, я и наша дочь, были под крепкой защитой своего мужчины. Мы чувствовали себя женщинами, девочками. Он умел делать сюрпризы. Умел и хотел нас удивлять. И у него получалось. – Аля замолчала. – Да, и еще. Он очень старался, Старался наверстать то, что упустил с юности. Старался быть мужчиной, а мужчина – это ответственность. А еще у него, – она замолчала, сглатывая слезы, – у него была трепетная и чистая душа. Хотя он это тщательно скрывал.
Я не знаю, – после паузы продолжила она, – как буду жить дальше. После него. Как будет жить его дочь. Я не знаю. Не представляю. Знаю одно – такого, как он, я больше не встречу. Спасибо, – она оглядела притихших гостей. – И извините. Дочка с чужим человеком, и мне надо ехать. – Залпом выпив полную, до краев, рюмку водки, Аля кивнула Майке.
Та, мгновенно подскочив и подхватив ее за руку, кивнула гостям.
До двери было три, максимум пять шагов. И это были самые сложные, самые тяжелые, самые долгие, почти непреодолимые шаги в Алиной жизни.
Выйдя из зала, они услышали громкий вой Аллы.
«Не попрощалась, – подумала Аля, – а возвращаться сил нет. Ладно, вечером позвоню, извинюсь».
