Впрочем, следующие письма, такие же жалостливые, были написаны весной, так что — ничего, как-то холода пережили.

Документы снова из моего дома — счета, займы, расписки, к счастью, исполненные и погашенные. Листочки, на которых осваивали грамоту сестры. Там, где из-за клякс ничего было не разобрать, размашисто написал кто-то «тупа неимоверно». Странички из тетрадочки Ларисы были…

Стоп.

Я переворошила остатки бумаг. Одно-единственное письмо, ради которого все затевалось, вот оно, не отправлено — то ли написавшая его барышня не отважилась, то ли не успела. «Милый соколик Николенька!»

Под дверью закопошилась Парашка, я шикнула на нее. Кто-то пришел и ушел, капризничали дети — и хотели спать, и показывали характер.

«Душа моя неспокойна. Сколько месяцев миновало, нет от вас ни весточки, ни письма. Смилуйтесь над несчастной сестрой, черкните хоть строчку, как на берегу будете. Приглядываю за Липушкой и детьми, как обещала, соколик милый."

"У нас по-прежнему все, вот Матвей захворал, второй день животом мается. Липушка не отходит от него, детки здоровы. Грешу, то Домнины грибы были, но как знать, будьте спокойны, никто их не ел, кроме Матвея. Деньги есть, на месяц нам еще хватит, только Матвеевы дела плохо пошли, так пришлите нам с нарочным хоть немного, дров хоть купить. А у Липочки деньги есть, за нее не тре…»

— Барыня! Да барыня же!

— Что тебе? — простонала я в ответ Евграфу. Домнины, черт бы их побрал, грибы? — Заходи, иди сюда, вспоминай: муж мой что перед кончиной ел?

Евграф заполошно захлопал глазами.

— Госпо… э-э… Всемогущая! Что встал как дурак? Муж мой что ел перед тем, как захворать?

— Да мне откуда знать, барыня? — проговорил Евграф с неприкрытой обидой. Правда, зря я накинулась на него. — Ел, наверное… нашу трапезу всю доктор собрать повелел…

— Так, Прасковью позови.

Но она и сама уже нарисовалась в дверях с каким-то огромным свертком и принялась выгонять Евграфа. Я задала ей тот же вопрос и получила тот же ответ, причем с бумерангом.

— Вот дура, барыня, ну как ни глянь на тебя — дура! Ел, как ему не есть, что он, не человек, что ли, а что ел — да что я, к нему в тарелку заглядывала? Вот тут ты — умница, а тут, — Парашка, ловко перехватив сверток, гулко постучала себя по голове, — как мамка тебя роняла. На вон, держи, суприза тебе какая! Да осторожней разворачивай, порвешь, а ну дай, руки-то все дрожат! Евграшка, дверь закрой, охламон! С коридоры закрой! Пошел вон!

Пока Парашка возбужденно буянила и оглушительно шуршала бумагой, я подпирала стену и думала, что «супризов» хотелось бы как можно меньше и как можно больше предсказуемости и определенности.

Парашка закончила разворачивать сверток и отошла, восторженно ахая, а я тихо радовалась, что прислонилась к стене, иначе рухнула бы как подкошенная.