Глава двадцать четвертая
— Кто это прислал?
Самая очевидная мысль — Якшина. Она одна из приглашенных гостей, она портниха, и с натяжкой, но я могла назвать ее пусть не подругой, но доброй приятельницей.
— Тебе, барыня, что за резон спрашивать? Дареному коню зубы не глядят! — привычно пошла в наступление Парашка, я отклеилась от стены и распахнула дверь. Как я и предполагала, Евграф никуда не ушел, а терпеливо пасся в коридоре.
— Кто прислал этот пакет? — повторила я, внешне храня невозмутимость. Халявная кляча — не то, чему нужно радоваться, Троя так и пропала.
— Купец, барыня.
В отличие от Парашки, упрямой всегда на ровном месте, Евграф артачиться не стал, но доить его все равно приходилось по слову.
— Какой купец?
— Пахома Провича мальчонка, барыня! Давеча, помните, муку привозил? Вот он и с пакетом нарочный.
Или Мишутка, или Сергейка, я и сама путала этих двух подростков-погодков, исправно исполнявших нелегкую работу посыльных при Обрыдлове. Подарок Пахома Провича удивлял, с другой стороны, я уже знала, что подобное внимание в купеческом обществе — не заигрывание, а поощрение, знак принятия в клан. Обрыдлову глаза намозолили мои перештопанные лохмотья, и, отправляя платье, он ни на что не намекал. Как кредитор, в моем успехе немало заинтересованный, он избавлял мое начинание от провала. Слух, что хозяйка заведения одета как оборванка, мог стоить прибыли.
— Еще что, Евграф? — спросила я и, не получив вразумительного ответа, захлопнула перед его носом дверь.
Платье было не новым, но дорогим и сшитым великолепным портным, и шелковая ткань приятно холодила кожу. Кто бы ни была та, что носила его до меня, она была выше ростом и значительно шире во всех важных местах, поэтому я усадила Парашку подгонять платье, пока дети спят — часа три до выхода из дома еще оставалось, и отправилась в ванную.
Потом, сидя в кресле с тюрбаном на голове, я еще раз перечитала письма, адресованные «соколику», и чем больше я вчитывалась, тем яснее мне становилось: Лариса являла не сестринскую заботу, точнее, она уверенно ей прикрывала совсем не сестринское увлечение. Отвечал ли ей Николай или слал ответы мне… Я взглянула на Парашку, по привычке согнувшуюся над шитьем в три погибели.
— Скажи, Прасковья, Николай письма кому-то, кроме меня, присылал?
Парашка выпрямилась, вздохнула, растерла в пальцах шелк. Любое напоминание о моем брате причиняло ей неподдельную боль, что понятно: нянчила она его так же, как и меня, и если ради меня она под удары пьяного Матвея кидалась… ради Николая сделать не могла ничего.
— Да… не видела, матушка, так и врать не буду, — призналась она надтреснуто. — Какие там письма? Добро, если твои получал, в снегах-то этих, будь они прокляты…
Я прикусила язык, чтобы не переспросить.
