Интересно, там до сих пор туалеты на улицах? И душ один на три корпуса? Странно, почему это раньше вообще не казалось проблемой? Сейчас-то я бы ни за что своего ребенка в таких условиях не оставила… Если б он был у меня, ребенок.
Старая конюшня, где держали мирных и привычных к детским рукам лошадок — одна из фишек администрации лагеря: воспитание через любовь к животным. Уход за этими лошадками был частью нашего ежедневного досуга. Необременительной, надо сказать… Все же в чем-то администрация была права: рядом с животными даже самые заядлые хулиганы светлели лицом и с удовольствием скребли и чистили смирных коняшек.
А еще в стороне, за конюшней, сарай с сеном…"
"В машине становится невозможно сидеть, слишком больно физически от густой, пряной атмосферы, и я, щелкнув ремнем безопасности, открываю дверь и ступаю на мягкую траву, перемешанную с песком.
Каблуки тут же увязают в грунте, покачиваюсь, но уже не от хмеля, нет его, весь выжгло бешено бегущей по венам кровью, а от того, что колени подгибаются.
Слышу, как позади хлопают дверцы.
Мои друзья детства, мои братишки, как я когда-то считала, и даже про себя называла их так, тоже ступают на берег.
Неслышно шагают ближе, спиной ощущаю их присутствие, остротой режущих взглядов.
Торопливо, не поворачиваясь, делаю шаг в сторону, к лестнице, тревожно позвякивающей в темноте.
Чувствую себя неожиданно слабой, такой, что нет сил даже на голос, а потому шепчу:
— Ну зачем вы, ребят?
Я знаю, зачем, я все понимаю… Верней, нет. Не понимаю. Ощущаю, скорее. Во взглядах их, не изменившихся и изменившихся одновременно. Они по-прежнему жадные, горячие такие, Ванька совершенно не скрывал в машине голодного блеска зрачков, и глаза Тима в зеркале заднего вида были черными и пугающе откровенными.
Они ничего не забыли, не отпустили за эти годы, как я надеялась. А я? Я отпустила? Я забыла?
Вряд ли… Если так отчетливо помню каждый куст на этом берегу, шепот каждой волны, мягко прибивающейся к берегу, тонкий звон железной проволоки, скрученной в жгуты и приспособленной вместо перил у лестницы…
И остальное тоже помню.
Хотела забыть, правда, хотела…
Не получилось.
И теперь не получится. Они не позволят.
— Знаешь, Вет, — тихо говорит Ванька, и я вздрагиваю от понимания, насколько он близко сейчас. Прямо за моей спиной. — Мы ведь тебя искали… Ты в курсе?
Молчу. Тут даже кивать не требуется. Знаю, конечно.
Когда, после отъезда пять лет назад, уже устроившись в Москве, через пару месяцев позвонила матери на работу, потому что дома телефона не было никогда, она в трубку матерно орала что-то неразборчивое про “ебанутых придурков”, которые тут у нее в квартире засаду устроили, выпить не давали, и все перерыли, потому что меня искали.
Я тогда не поверила.
