— Папа! А куда мне Максу теперь позвонить можно? — сжимаю в кармане его телефон. — Он сейчас где?
— Сапоги примеряет.
— В каком смысле? — застываю я.
— В прямом смысле, Яна. В армии твой Макс.
— Чего?… Па-а-ап?!
Глава 37. Рядовой
МАКСВ столовой слышен стук ложек о чашки.
— Рядовой Шагалов, — садится напротив меня старшина. — Хавай, давай! Для принцесс у нас отдельно не готовят.
С унынием смотрю на бурду в чашке. С ностальгией вспоминаю нашего повара, столовую «Швейцарии» и любимые ресторанчики. Не могу привыкнуть. Не еда это! Хрень какая-то. Но желудок требовательно урчит. И весы показывают минут семь кг. Еще один килограмм в минус, и я уже не прохожу по весу в это подразделение. Требования тут лютые.
— Жуй, — с угрозой. — У тебя потеря веса. Нахрена мне дрищи во взводе? Тебе через два часа кросс в полном «мундире» бежать.
— Ну как вы это жрете, а? — бросаю ложку в чашку. — Ни суп, ни каша. Что это?!
— Это, рядовой Шагалов… — поднимает взгляд на меню, висящее за моей спиной. — Рассольник.
— Нет! Рассольник — это суп. А это картофельно-перловая каша с куском огурца! Огурца свежего! И мерзкой расплывшейся луковицей. Недосоленная… Воняет салом каким-то.
— Все едят, ты чо, особенный?
— Можно впороть повару? Тогда сьем.
— А будешь умничать, пойдешь в наряд. Хочешь в наряд, Шагалов? На кухню. Картошку для каши чистить? Там и повару впорешь.
— Нет.
— Глотай тогда! Я тебе чего — нянька, что ли? Сейчас добавку принесу, будешь выделываться.
Стараясь не нюхать, ем бурду. Глотаю, почти не жуя. Перловка какая-то слизкая… Фу. Смотрю не в чашку, а в глаза старшине. И уговариваю себя, что у нас тут с едой печалька, а на зоне вообще — прискорбка!
Надо как-то привыкать.
Как только он уходит за свой стол, с отвращением отодвигаю чашку. На второе — гречка. Угадывается только по цвету. Консистенция ближе к супу. Съедаю из нее кусок тушенки.
Перловка, гречка, картошка, пшенка, капуста!.. Жесть! Прекрасен только хлеб с маслом. Кисель пить не рискую. На вкус как шампунь.
А снится мне ризотто, бифштекс прожарки медиум и пицца. Но еще, чаще и настырнее, моя Мышка.
Я могу перетерпеть многое. Жрачку вот эту убогую. Казарму. Дистанцию, «голод», отсутствие возможности писать ей… Но терпеть мысль о том, что вокруг нее полно парней, и она может элементарно остыть или увлечься кем-то другим — не могу. На этой мысли, как на источнике кислоты в аккумуляторе, я бегаю кроссы на любую дистанцию. А потом сдыхаю по ночам.
Благо, физуха у нас тут такая, что к ночи ты скорее мертв, чем жив.
— Товарищ старшина, — подхожу перед кроссом к старшему. — Можно позвонить?
— Ты уже позвонил, Шагалов.
— Маме, один раз! — возмущаюсь я.
— А тебе вообще ни разу не позволено, ты в курсе?
— В курсе.
