И я могу сколько угодно делать каменное лицо — но он был моим мужем, чёрт возьми, двадцать с лишним лет. Я безоговорочно любила этого человека. И я приняла его предательство. Однако я трезво оцениваю себя — я его ещё не пережила. И не знаю, когда это случится.

Кому-то требуется полгода, кому-то год, кто-то болеет вплоть до трёх лет… Всё зависит от нас самих. И я верю, что скоро вылечусь, но пока я ещё не могу сказать, что вновь стала цельной — даже в глазах самой себя.

Забираю сумку, стараюсь побыстрее, но движения и вправду вялые — потому что как будто слабость накатывает. Главное — инфекцию не подцепить, а то говорят, сейчас с этим обстановка та ещё.

Вылезаю из машины и плетусь в сторону своего подъезда. Жду ответ от Евы и проверяю телефон — но она молчит. Надеюсь, что если она спит, то я её не разбудила. Хотя Ева и спит — это вообще на грани фантастики.

Усмехаюсь, расплываясь в секундной улыбке. А когда сворачиваю к двери подъезда, то вижу на скамейке знакомый силуэт.

Я даже резко останавливаюсь.

Смотрю на него. Он — на меня.

Я не видела его около трёх или четырёх недель — с того разговора у клиники. И сейчас в груди будто разгоняется настоящий болид на треке. Рука невольно тянется к волосам — поправить. А Гордей разглядывает так, будто видит впервые.

Не сводит глаз, не моргает, не проходится оценивающим взглядом — а просто смотрит в глаза. Будто сейчас в них то, что ему нужно.

Наконец сглатываю этот эффект неожиданности и, надев сумку на плечо, подхожу ближе.

— Привет, давно ты здесь? — неловкий вопрос, будто мы не знаем, как говорить друг с другом. — Нет, — хрипло отвечает мужчина. — Я хотел поговорить с тобой, если ты не против. Если поздно или ты можешь в другой день — не проблема.

Хмуро всматриваюсь в лицо Зарудного.

— Сколько ты здесь? — даже если допустить мысль, что он помнит, во сколько я заканчиваю... А я сегодня должна была быть свободна в пять…

Сейчас — девять.

— Так давайте ключи сброшу, чего ждать тут! — кто-то кричит из наших соседей с балкона второго этажа.

Дом, безусловно, высотный и многоквартирный. Мы особо никого не знали — особенно с нижних этажей.

— Понятно, — качаю головой. — Идём...

И ведь упёртый как баран. Что неизменно — то неизменно.

Он встаёт, вижу, как забирает свою трость. Уже сильно лучше передвигается — что я украдкой наблюдаю. Да, должно быть плевать, но я не бесчувственная тварь, как бы он ни поступил. В любой ситуации моё правило — оставаться человеком. А уж остальные могут вести себя как пожелают — в меру своей социальной ответственности и воспитания.

Мы заходим в дом, консьерж, завидев нас, улыбается.

— Почему не зашёл? Тебя бы впустили, — спрашиваю я тихо. — Даже если и сесть в холле.

— Посчитал это неправильным, — так же спокойно отвечает он.