А еще мы с Эмили прибрались в саду вокруг домика, пропололи сорняки, и я попросила ее спросить у садовника рассаду каких-нибудь неприхотливых цветов, еще хочу расположить на балконе второго этажа несколько горшков с приятно пахнущими соцветиями, — мажу булочку маслом и передаю Генри.
Юноша машинально берет предложенное и даже кусает, радуюсь про себя, за время наших совместных пикников, кажись, его настроение стало получше, однако до нормального приема пищи еще далеко.
Я не психотерапевт, у расстройств пищевого поведения корень проблемы всегда лежит в психическом состоянии, квалификацией лечить и лезть в голову другому человеку, копаясь в его глубинных воспоминаниях и детских травмах, я не обладаю, увы.
Генри склоняет голову так, что челка падает на глаза, и совершенно невозможно понять, о чем он думает.
— Перестань приносить мне все это, — тарелка с брошенной на ней надкушенной булочкой отодвигается прочь.
— Почему?
По моей просьбе в беседке организовали круглый небольшой столик и пару стульев, так вести беседу и трапезничать гораздо удобнее.
— Я ненавижу еду.
Округляю невольно глаза. Впервые он заговорил о себе и своих предпочтениях.
— Что ты имеешь в виду, Генри? — мягко интересуюсь у младшего брата супруга, раз уж первый поднял эту тему, поощряю его участливой улыбкой. Это существенный прогресс. Не нужно держать в себе то, что тяготит. Можно и необходимо говорить о своих переживаниях, это я и пыталась дать ему понять.
— Потому что…я не заслуживаю пищи. Когда ем, испытываю чувство вины.
Генри опускает голову еще ниже.
Чувство вины?
— Но…почему?
— Потому что я никчемен. Я жаден к тому, чего не заслуживаю и чем не имею права обладать.
Генри поднимает голову, в его темных глазах непроглядная бездна.
Хмурюсь, но никак не могу понять его линию рассуждений.
— Ева, я жалок, да? — на лице мальчишки страх.
— Вовсе нет! — отрицаю я, но у юноши нет никакой веры моим словам. Признать проблему — уже наполовину ее решить.
Я хочу ему помочь, но вот как? Образование психологического у меня нет, лишнее давление на Генри может только усугубить его состояние.
Робко прикусываю губу и осторожно узнаю:
— А…ты говорил о том, как себя чувствуешь, с братом?
— За ребенка меня принимаешь? — ершится моментально подобно дикобразу молодой парень.
Не отвечаю, потому что, боюсь, мой утвердительный ответ ему не понравится. Не достигшие восемнадцати лет для меня действительно дети, и мне плевать, что законы этого мира считают иначе. Даже двадцатилетний детина порой может себя как маленький вести, и это нормально, с выросшей продолжительностью жизни граница взрослости отодвинулась от фактического наступления половозрелости."
"— Не станет о меня слушать, — бухтит под нос подросток.
