— выдыхаю я последнюю свою возмущенную мысль, — и с чего вы… Ты! — решаю не делать вид, что я — правильная и скромная, потому что не такая я! И не позволю тут надо мной средневековые законы устанавливать! — Ты с чего взял, что это — мужчине? И тем более, постороннему?
Вообще разговор не туда уходит. Надо было просто указать наглецу его место…
Байматов, совершенно по-звериному оскалившись, делает шаг вперед и упирается здоровенной своей ладонью в стену у моей головы, запирая таким образом меня в ловушку.
Я тут же теряю смелость и дыхание.
Прижимаюсь сильней спиной к стене, словно врасти в нее пытаясь, смотрю на Данияра и изо всех сил надеюсь, что ему не виден испуг, который испытываю сейчас.
На таком ничтожном расстоянии Байматов кажется чудовищно огромным. Он закрывает собой весь мир, и все вокруг темнеет. И его глаза сейчас тоже — темные-темные. И страшноватые.
Что ему надо?
Что он делать собирается, Всевышний?
С ума совсем сошел?
А вдруг кто-то попадет в этот закуток и увидит нас в таком скандальном положении?
— Ты выбирала соблазнительный ракурс… — Байматов, которому, похоже, вообще плевать на то, насколько он меня и себя компрометирует, наклоняется еще ниже и хрипит мне на ухо, оглушая, — и не фотографировала платье… Или это украшение на голове… А свое тело. Голую кожу. Взгляд из-под ресниц. Такое не шлют подругам…
Всевышний…
Мне становится жарко до ужаса.
Сколько времени он тут провел, наблюдая за мной?"
"— Только мужчине. Постороннему. Потому что ты — свободная, не просватанная девушка. А, значит, все мужчины для тебя — посторонние. Ты же — честная девушка? Да?
Последнее его “да” — настолько тихое и горячее, что мне кожу шеи у уха опаляет. Не могу пошевелиться, словно загипнотизированная! Словно меня обвивает кольцами огромный хищный змей. Горячий, как само пекло!
Не выдержав напора, упираю обе руки в грудь Данияра. И ощущаю, как он вздрагивает от моего прикосновения, словно я не кулаками в его рубашку уперлась, а открытыми ладонями — голую грудь тронула.
Мгновенная картинка этого возможного происшествия перед глазами — стоп-кадром, ярким и болезненным.
У него в распахнутом вороте рубашки видно, что грудь волосатая. Чуть-чуть совсем заметно, но можно представить…
О-о-о, Всевышний! Не буду представлять! Не буду!
А Данияр неожиданно перехватывает одну мою руку, ту самую, в которой я до сих пор телефон сжимаю, не позволяя убрать ее, спрятать обратно за спину, и шепчет, напряженно и лихорадочно глядя мне в глаза:
— Отправь мне это фото, Мадина.
— Что? — не верю я своим ушам, а взгляда не могу оторвать от его темных горячих пальцах, забравших в плен мою ладонь с телефоном.
