Его чуйка ведет нас к барной стойке, и она не подводит.

За стойкой — незнакомый мужчина. Молодой, ему меньше двадцати пяти. В полной тишине клуба — мрачного и одичалого — он разливает алкоголь по бокалам.

Бокала три.

А рядом лежит пистолет. Что-то мне подсказывало, что это он породил выстрелы.

Я поняла. Это его план остаться один на один с хозяином клуба.

Он точно самоубийца.

— Альберт, я дружелюбный хозяин. Но тебя убью! — прорычал Рустам.

Взгляд «Альберта» устремляется не на Рустама. На меня. в первую очередь.

Незнакомец улыбается, но от улыбки веет холодом. Взгляд его скользит по волосам моим и мужскому пальто, накинутому впопыхах. Хочется прикрыться от взгляда раздевающего.

В конце его глаза тормозят на моей руке, которую Рустам крепко сжимал.

— Твоя новая? — кивает на меня.

Гость отрывает взгляд от меня так резко, будто я вовсе перестала существовать, и вновь отрешенно разливает жидкость по бокалам.

— Угощайтесь.

— Угощаю здесь я, — цедит Басманов.

Рустам достает пистолет и в два счета оказывается напротив стойки. В висок гостя упирается пистолет. Представляю примерно, что он чувствует. Саму тоже трясло.

— Смертник ты, Альберт. Грохнут тебя когда-нибудь за произвол, что ты творишь.

— Я смертник, но умру явно не сейчас, — ухмыляется Альберт.

Рустам чертыхается, но пистолет опускает. Я понимаю, что незнакомец — важная персона. Не главная, но важная.

Альберт улыбается — почти миролюбиво. Делает глоток алкоголя, и Рустам тоже хватается за бокал.

Не боится пить из рук того, кто устроил погром в его клубе?

Что, черт возьми, здесь творится? Кто такой Альберт?

— Так что, Рустам? Твоя женщина?

Рустам оборачивается, словно давно забыл обо мне. Его черные глаза впиваются в пальто — вспоминает, что накинул его на обнаженное тело. В глазах его тут же появляется блеск. И азарт.

Улыбается уголками губ, руку протягивает и меня за талию ухватывает. Полы его пальто раздвигаются, холодок касается кожи. Дверь в клуб полуоткрыта, здесь будто случился террор.

Но мужчину с деньгами не волнует вопрос реставрации. Хотя вдруг после такого погрома он согласится взять от меня деньги?

Мысленно даю себе пощечину. Замолчи, Полина. Жить хочешь — замолчи. И не вздумай больше предлагать.

— Моя. Понравилась?

Я утопала в чертовом пальто. А когда села на высокий стул, оно и вовсе сморщилось крупными пластами так, что оголило тело. Больше, чем было позволено.

В один миг Басманов запахнул его иначе. И взглядом одарил туманным, ревнивым.

— Своим не делюсь.

Он произнес это, смотря мне в глаза.

А я так и не поняла, где мы перешли грань из долга в вечную любовь.

Когда успело все так перевернуться?

Я нахмурилась. А Басманов и знать не хотел, о чем я думаю. Ему принадлежу, и все на этом. Другое мнение не интересно.