по строевой» — должности начальника химической службы, начальника физической подготовки и заместителя командира по строевой части считались в авиационных частях бездельными синекурами и часто замещались офицерами, списанными с летной работы, но еще не достигшими пенсионного возраста. Я поделился этой мудростью с соседом по парте Сашей Спиридоновым, тоже бывшим офицерским сынком, и наше хихиканье привлекло внимание учителя. Он вообще все наши смешки и ухмылки относил за счет своего акцента и ошибок в русском языке и тут тоже покраснел, насупил густые брови и потребовал объяснить, что такого смешного мы нашли в его словах. Пришлось мне встать и объяснить. Незнакомый с советским военным фольклором Мехмет Наимович ничего не понял, кроме того, что дети смеются не над ним, и продолжил объяснять, кто такие временнообязанные крестьяне. Если разобраться, почему я всю жизнь терпеть не могу Некрасова, можно отыскать несколько причин, но занудные и путаные рассуждения Мехмета Наимовича явно будут не последней из них."
"Ближе к концу четверти уже вполне освоившийся в классе Мехмет — как мы его между собой называли — по какому-то поводу показывал на уроке картину Репина «Бурлаки на Волге» и в качестве звуковой иллюстрации спел одну фразу из песни «Эй, дубинушка, ухнем». Оказалось, чуть ли не шаляпинский бас! Девочки хором попросили спеть что-нибудь еще, и смущающийся Мехмет исполнил песню албанских партизан. А как раз в это время наш актив вместе с классной руководительницей мучительно соображали, что бы такое подготовить к школьному смотру художественной самодеятельности, чтоб члены жюри ахнули и дали нам первый приз. Решение напрашивалось само собой: разучить песню албанских партизан и исполнить на языке оригинала с настоящим партизаном Мехметом Наимовичем в роли солиста! Партизан не только согласился, но и, к полнейшему нашему восторгу, пообещал выступить в партизанской форме, которую уже показывал нам на фотографии: туда входили пилотка с кисточкой, френч и ремень с огромной кобурой. Кобуру он, правда, в Ленинград не захватил, но Саша Спиридонов пообещал принести отцовскую, оставшуюся от трофейного маузера.
И мы стали каждый день оставаться после уроков и разучивать песню «Шкипония партизане». Я в хоре не пел по причине того, что мне медведь на ухо наступил, но участвовал во всех репетициях благодаря обнаружившимся способностям к албанскому языку. Быстро выучив слова, я подсказывал их путавшимся хористам, а через пару недель мы начали обмениваться с Мехметом короткими репликами по-албански. И я всерьез задумался, не выучить ли мне албанский вместо запланированного французского.
