Заодно выяснилось, откуда Чуриниха доставала своих обезьян: оказывается, их привозил ее зять, моряк дальнего плавания, причем она брала их на воспитание официально через зоопарк, и оттуда обезьянку периодически навещал ветеринар, осматривал, лечил и делал прививки. А мы-то думали — причуда полусумасшедшей старухи…
Закончу рассказ о Чуринихе тем, как однажды спускаюсь я из квартиры, тяну на себя тугую дверь нашего подъезда и слышу с улицы негромкий смех и обрывок французской фразы, что-то вроде «Комси комса, ком дабитюд». Выхожу, а там Чуриниха с Жениным папой, торфяным профессором, любезничает! Оглянулись на меня — я только успел, как у нас выражались, варежку захлопнуть. Поздоровался и пошел себе, а от угла оборачиваюсь и вижу, как профессор на прощание приподнимает шляпу, и Чуриниха в своем клетчатом головном платке ему отвешивает милостивый поклон, точь-в-точь царица Екатерина в фильме «Ночь перед Рождеством».
Привал демонстрантов и моя бабушка-волюнтаристка
Дом на Аптекарском находился совсем недалеко от центральной ленинградской площади — Дворцовой. На ней два раза в год по главным советским праздникам, Первого мая и Седьмого ноября, устраивались военные парады и шествия работающих и учащихся горожан — «демонстрации трудящихся». Рано утром колонны войск стекались на площадь по трем основным маршрутам: по соседней с нами улице Халтурина, по Невскому проспекту, до которого тоже было не больше десяти минут быстрым шагом, и через Дворцовый мост. Мы уже знали по опыту прошлых лет, какие войсковые части каким путем пойдут, и заранее шли на тот перекресток, откуда удобнее всего было любоваться их маршем. Наиболее популярные среди мальчишек того времени участники парада — суворовцы и нахимовцы — проходили как раз по Халтурина, и мы ожидали их просто на ближайшем углу. Пока папа учился в Академии связи, она, понятное дело, была моим фаворитом на майских и ноябрьских парадах, и ее колонна тоже шла по Халтурина, спустившись с Кировского моста после многокилометрового марша от окраинного Лесного проспекта.
Колонны шли в ротном строю, по восемь человек в шеренге, с развернутыми знаменами и оркестрами. Время от времени оркестр переставал играть, и марш продолжался под барабанную дробь, а потом по сигналу тамбурмажора с высоким бунчуком, украшенным кистями и колокольчиками, оркестр вступал снова. Это было красивое, запоминающееся зрелище, и я на всю жизнь сохранил некоторую слабость к подобным военным церемониям. Особенно хороши были первомайские парады.
