Да не тут-то было: еще прежде зверька на стук отзывалась и высовывалась из-за занавески хозяйка квартиры, страшная Чуриниха. Если одного появления ее нахмуренного морщинистого лица с большущей волосатой бородавкой оказывалось недостаточно, чтобы любопытные отскочили от окна, то окрывалась форточка, и из нее густым басом раздавалось «Ферфлюхтеры поганые!», «Грымзой удавитесь!» и тому подобные непонятные и оттого еще более пугающие ругательства. Потом занавеска задергивалась, и можно было снова тихонько подойти к окну и смотреть на Чуринихину живность. Против смотрения она не возражала, а бесил ее только стук и скребание по окну.
Все мы знали, что Чуринихе когда-то давным-давно, еще до революции, принадлежал весь дом с большими окнами и еще другие дома по соседству. Она была из семейства сибирских купцов Чуриных, имевших и в Питере торговые предприятия и недвижимость. Вроде бы и часть лавок в рынке напротив тоже была в их владении. Говорили, что живет она в Круглом с самого рождения — то есть, по нашему детскому разумению, лет сто. На самом же деле было Чуринихе тогда, думаю, шестьдесят или около того. Вообще понятия о возрасте в то время были иными, и не только потому, что мы были детьми и любой взрослый казался нам человеком из прошлого. Когда я уступал место в трамвае женщине с кошелкой лет пятидесяти с небольшим, взобравшейся в вагон на остановке где-нибудь у рынка, то удостаивался похвалы — уважаешь, мол, стариков. В разговоре дяди Иосифа, мужа бабушкиной сестры Жени, слышал, что у них в проектном институте масса пожилых сотрудников и попадаются совсем старые зубры водоснабжения — а ведь мужчины уже в шестьдесят лет уходили на пенсию.
Так и Чуриниха числилась в общественном мнении нашего квартала старухой, и одевалась она и вела себя соответственно. Из дому выбиралась редко и преимущественно очень ранним утром, когда только открывались булочные и начинали ездить трамваи, на которых можно было добраться до ближайших к нам Сытного и Сенного рынков. Ходила в каких-то кацавейках, в платке и с клюкой. Иногда по пути в школу я встречал ее на набережной Мойки с бидоном, возвращающуюся из «Молокосоюза» на Мошковом переулке. Всегда здоровался с ней, а она отвечала кивком головы и каким-то бурчанием. Как-то раз вот так прохожу мимо, а она ухватила меня за хлястик пальто и говорит: «Это хорошо, что ты здороваешься со старухой и обезьянку мою не дразнишь, как эти ферфлюхтеры. Но только по-настоящему воспитанные мальчики еще и шапку снимают перед старшими, вот так!» И она слегка приподняла за козырек мою школьную фуражку и снова водрузила ее мне на голову.
