– Вон там дверь, – слабо кивает.
Вздохнув, возвращаюсь к ней. Наклоняюсь к постели, касаюсь пальцами мокрого лба, убираю волосы, выбившиеся из растрепанной косы, и заправляю их за уши. Стираю испарину с горячих висков и покрасневших щек. Дыхание Киры учащается и рвется. Спускаюсь к шее, поглаживаю треугольник между ключицами и, опомнившись, отдергиваю руку.
– Тебе плохо? – хмурюсь, присаживаясь на самый край кровати. Покосившись на ребенка, прижатого к пышной груди, стараюсь говорить тише: – Кажется, у тебя температура поднялась. Врача позвать?
– Не знаю, – шумно сглатывает и облизывает пересохшие губы. – Жар накатил внезапно, во рту пустыня и внутри все горит. Может, это реакция на кормление? – прищуривается и умолкает, преданно заглядывая в мое лицо.
– Ты же не думаешь, что я знаю ответ? Одинокий мужик новоявленной мамочке не помощник. Зря вообще мне вас доверили, – пожимаю плечами виновато. – Воды подать?
– Если можно, – вспыхивает, покрываясь алыми пятнами, и смущенно отводит взгляд. – Извините, что свалилась на вашу голову. Я не так все планировала, когда к вам в офис за помощью ехала.
Беру бутылку из тумбочки, задумчиво кручу в руках, зыркая на Киру. Придется мне напоить ее – самой ей будет неудобно.
– Знаешь ли, остальные головы тридцать первого декабря были или заняты предновогодними хлопотами, или пьяны. Видимо, поэтому судьба тебя ко мне и забросила.
Откручиваю крышку, аккуратно подношу горлышко к губам, чуть приподнимаю дно бутылки, и Кира с жадностью глотает воду.
– Мне правда очень стыдно перед вами. Я… – сдавленно всхлипывает.
– Пей, а не реви, – бурчу, держа бутылку возле ее рта. – Жидкость не переводи напрасно.
Уголки пухлых губ вздрагивают, приподнимаясь в улыбке, а вода струйками стекает по подбородку и капает в ложбинку груди. Пока я повторяю ее путь взглядом, дочка разжимает ладошку и хаотично рисует круги по полушарию, будто стирает влагу.
Улыбнувшись, нахожу в одном из пакетов полотенце. Промокнув лицо и шею Киры, невозмутимо веду мягкой махрой к ключицам. И ниже, достигая глубокой впадинки. Все-таки формами бог Пампушину не обделил…
– Я сама, – дергается стыдливо.
– Цыц! Ребенка держи, – строго осекаю ее. Быстро протираю верх груди и убираю полотенце. – Не бойся меня, Пампушка, – укоризненно качаю головой. – Я ведь не рецидивист и не маньяк какой-нибудь. Тем более, мы с тобой давно знакомы… Что? – усмехаюсь, заметив, как ее изогнутые домиком брови ползут вверх. – Думала, не узнаю тебя, малявка? – щелкаю ее по носу.
Поджав губы, делает вид, что занята дочерью. Обижается.
– Мне двадцать один, – важно напоминает.
Мгновенно смягчается, стоит лишь переключить внимание на малышку.
