Заходит в прихожую, руки разводит и стонет, да так жалобно, что мне за нее делается больно:
— Барсег, его так избили, так избили…
За ней в прихожую вваливается отец.
— Кого избили? — поначалу не понимаю.
А родители даже не спрашивают разрешения, проходят в квартиру. Бегло осматривают гостиную, направляются на кухню, что располагается тут же.
— Дай матери воды, — просит отец.
Я автоматом тянусь к холодильнику, достаю непочатую бутылку минералки. Да так и застываю с ней, слушая причитания матери:
— На нем живого места нет! Барсег, у тебя же есть какие-то знакомые, дай денег, защити его, он же брат твой. Неужели тебе его нисколько не жалко? Его тесть угробит…
Тут-то до меня и доходит, что произошло. Братца избили в тюрьме. Что ж, ожидаемо. Я ведь говорил с его невестой, Кариной, и доподлинно знаю, что этот поганец вытворял с девчонкой. Скорей всего, ее отец решил как следует проучить несостоявшегося зятя.
Но с какого перепугу я должен жалеть этого козла? Он мне чуть всю жизнь не угробил, к тому же страдает за дело.
Впрочем, кое-кого в такой ситуации мне и вправду жалко — мать.
— Мам, успокойся, пожалуйста, — протягиваю ей воду. — Даже если его побили, по заслугам получил. Он же садист! Как ты этого не понимаешь?
— Не понимаю, — взвивается она. — Не понимаю, и все тут! Как ты можешь быть таким равнодушным к родному брату, таким жестоким…
Ну приехали…
И надо же именно в этот момент в дверном проеме кухни показаться моей русалке. Снежана заходит в комнату с еще влажными после душа волосами, замотанная с ног до головы в коричневый банный халат.
— Здравствуйте, — тихо лепечет.
— Что она здесь делает? — тут же взвивается мать.
Этот ее вопрос выхлестывает меня окончательно.
— Она тут живет! — резко осаживаю родительницу."
"— Ах так… — мать упирает руки в боки. — Неужели совести у вас нет никакой? Вагана там чуть до мяса не избили, а они тут живут вместе, пирожные трескают…
С этими словами она вдруг хватает коробку с купленными мной корзинками, секунду примеряется и, еще до того, как я успеваю ее остановить, швыряет их в Снежану.
Моя драгоценная умудряется увернуться, охает, прячется за дверной проем.
— Каролина, очнись! — рявкает отец. — Успокойся…
— Снежана-то тут при чем? — я кричу на мать. — Она никого не била!
— Она могла бы и смолчать, не выносить на люди всю ту грязь… — шипит мать. — Тогда бы не было ничего!
Неожиданно Снежана показывается перед моими родителями и отвечает звенящим от напряжения голосом:
— Я молчала пять лет! И что хорошего из этого вышло? Он над другими издевался… Неужели вам никого, кроме своего сыночка, не жалко? Он изверг!
— А ты на меня не кричи! — взвивается мать. — Мала еще на старших кричать, ишь ты праведная какая… О других она заботится.
