Возможно, не сейчас, через пять лет, когда рана предательства затянется, покроется корочкой. Тогда бы я узнала, и это бы разворошило нашу жизнь до основания. Я тебя никак не осуждаю. Я не говорю, что я тебя прощаю, Виктор, — медленно и тихо говорила я, стараясь донести до мужа, что дело здесь сейчас, в том, что я знала, что ему будет плохо, больно, невыносимо, и, возможно, однажды мне позвонит его водитель либо охранник и скажет, что у Виктора Родионовича остановилось сердце. А может быть, его найдёт Роза. В той квартире. Или сама я, когда привезу Макара к папе.

Я не хотела этого ничего.

На одной чаше весов стояло моё непрощение, моя задетая гордость, мои разрушенные чувства. И, как бы это ни странно, звучало любовь. Амна другой чаше весов стояла жизнь человека, который был рядом почти четверть века, который закрывал своей спиной от всех проблем, который брал на себя всю ответственность.

Чего я добьюсь тем, что скажу ему уходи. Того, что у сына не будет отца. Того, что однажды, через двадцать лет, тридцать, я окажусь одна в пустой квартире. И будет так по-дурацки все это выглядеть, что мне даже поговорить не с кем будет, да ладно бы поговорить! Через столько лет одиночество будет давить надгробной плитой.

Вина за то, что я не нашла в себе силы принять его, такого, какой он есть, дурной, немного вспыльчивый, непоследовательный, но вместе с тем заботливый, внимательный, честный до идиотизма. Он же мог ничего не говорить, ходить с каменной рожей, тетёшкать Макара и подводить всю ситуацию под то, что у нас все будет хорошо. Но нет. Его глупая честность с ним сыграла сейчас злую шутку, и поэтому он признался во всем.

— Зоя, я… Я должен был сказать, ты должна была знать, что я совсем не хороший человек.

Я медленно встала со стула, проглотив боль от собственных рассуждений, сделала несколько шагов в направлении мужа, протянула ему дрожащую ладонь.

— Держи её.

Виктор нелепо, словно бы опасаясь, сжал своими ладонями мою руку.

— Держи её, Виктор, так крепко и даже под ужасом смерти не смей отпускать. Держи её до самого последнего вздоха. Не смей отпускать, не смей бросать, не смей уходить.

— Ты пожалеешь…

— Да, я уже жалею, Виктор. Я уже жалею.

Я дёрнулась вперёд, качнулась к мужу и ударилась лбом ему в плечо.

— Да, я уже жалею.

Потому что ничего нет хорошего в том, что у нас сейчас происходит. Но если мы развернёмся и сделаем вид, что нам до этого нет дела, лучше не станет. И это больно знать, что там какая-то другая была от тебя беременна. Это больно знать, что у тебя был выбор, и он был очень очевидным. И даже несмотря на эту очевидность, это неприятно когда дети не приходят в этот мир.

Виктор дрогнул, как от удара, положил свою тяжёлую ладонь между лопаток и прижал к себе.

— Прости меня. Я не должен был, я не должен был.

— Не должен был.