От отца…

Сердце заполняется теплом, настоящим счастьем. Полностью.

— Так, давайте очень быстро задуем свечи, маленькие хулиганки, — выдыхаю я.

Чуть отодвигаю потерявшие товарный вид кексы от близняшек, быстро поджигаю «двоечки». И мы тут же задуваем их вместе. Традиция соблюдена, но…

— Эй, почему без меня? — шутливо отчитывает меня Вадим. — Не успел все-таки на растерзание кексов?

Муж обнимает меня сзади. Укладывает ладони на мой большой живот. Малыш внутри бурно переворачивается — и лупит пяточкой прямо ему в руку. Чувствую, как Вадим довольно хмыкает.

— Ай, какой же бандит, — морщусь я.

— Знаешь, близняшки так сильно не били. И крутились мало. Видимо, места им двоим не хватало, да и сами были крошки совсем, вот и вели себя тише. А сын у меня на всех органах потоптался. Богатырь.

— Снежинка, — горячо выдыхает муж мне в затылок. Утыкается носом в волосы, целует. — Потерпи, любимая. Если бы я мог как-то облегчить твое положение, я бы все сделал.

Прокручиваюсь в его объятиях, но назад отступаю, потому что живот не позволяет прижаться к родному мужчине вплотную.

— Ты и так все делаешь, заботишься о нас, — с трудом тянусь, чтобы губ его коснуться.

— Идеальный папочка. И муж."

"Кладу правую ладонь Вадиму на грудь, как раз в области сердца. Чувствую, как оно бешено стучит, в такт с моим. Опускаю взгляд, скольжу по изящному обручальному кольцу на тонком пальце. Шумно выдыхаю, когда сверху ложится такая же «окольцованная» рука Вадима.

Мой он теперь. А я — его.

— Срок подходит, — прищуривается Шторм. — Может, близняшкам подарок сегодня сделаешь?

Его вопрос меня пугает, ведь я и так со вчерашнего дня чувствую себя не очень хорошо. Поясницу сильно тянет, а живот ноет.

Да и сынишка совсем низко копошится, будто на выход просится.

— Не-ет! Ну, что это! У всех троих День рождения в один день будет? Глупость какая-то, — фыркаю я, заводясь с полуоборота. — Мне еще неделю ходить!

Дико боюсь рожать. И дело не только в физической боли. Я помню предательство. То испепеляющее душу чувство, когда думаешь, что потеряла ребенка. Горечь, выжигающую все внутри. Безысходность.

Взмахиваю влажными от выступивших слез ресницами, пристально смотрю на Вадима. И все опасения растворяются в горячей карамели.

— А по-моему, мило, — расплывается он в улыбке и поглаживает меня там, где когда-то была талия.

— И дату никто не забудет.

— Говорю, нет, значит, нет, — злюсь я и по плечу его хлопаю.

— Какая ты смешная стала, — по-доброму издевается муж, за что получает еще один хлопок. — Люблю тебя, — целует в нос.

Хочу возмутиться, покапризничать, просто потому что гормоны играют. Но дочки отвлекают.

— Ма-а-а, — зовет Рита, и я оглядываюсь. — Тотик!

Указывает на большой морковный торт посередине стола, украшенный по спецзаказу.