А об участии мужа в боевых действиях – нет, не знала и не спрашивала никогда, даже рваный рубец, оставшийся от осколка, прорезавшего его правый бок, она считала последствием детской травмы. Почему? Сама так решила.
Ну ладно, хорошо, он понял, что не было между ними любви и доверительной искренности, но дела-то это не меняет – за столько лет Галка несомненно стала ему близким человеком, и они мирно и неплохо живут вместе. Как сказал великий Жванецкий: «Не можешь любить – сиди дружи!»
Вот он сидит и дружит. И наверняка двинулись бы его размышления дальше, побуждая к каким-то действиям, переменам, но…
Свалился на них этот дебильный ковид и изоляция с карантином, из-за которых пришлось перекраивать весь режим работы, все графики и протоколы испытаний, и принимать новые, обязательные к исполнению вводные режимы службы в условиях пандемии. Так что не до рефлексий и раздумий о своей личной жизни Югрову было в тот момент, вот уж точно.
А девушку Агату он вспоминал частенько. Но так, пунктирно, как некий прекрасный мираж и яркую фантазию, придающую красок и эмоций обыденности жизни.
И вдруг новая встреча в аэропорту! Бац!
Нечто из той дивной-чудной реальности, которой так побаивался Лешка Курорт, – из области невозможного, чего-то мистического.
Давным-давно научившись подчинять любые, даже самые сильные эмоции голосу рассудка, Югров сразу определил-решил, что не станет к ней подходить. Нет, незачем. Но… что вообще это было? Словно щелкнуло что-то в голове, какой-то необъяснимый секундный порыв, как будто подтолкнул кто-то в спину, шепнув: «Подойди». Но он не жалел, нет, не жалел ни разу, что пошел на поводу своего порыва.
Этот ее взгляд, которым она посмотрела на него снизу вверх своими ярко-голубыми глазищами, словно одарила, он, наверное, никогда не забудет. Этот взгляд теперь жил в его памяти. И вся она: ее голос, запах и тихий смех, улыбки и ямочки на щечках, чуть вздернутый носик и поднимающаяся при глубоком вдохе грудь, точеная шейка и поворот головы, маленькое изящное розовое ушко, непослушная, летящая челка и теплая материнская улыбка, с которой она смотрела на малыша.
Все это необъяснимым образом стало теперь частью Югрова, словно впечаталось, встроилось не только в его память, но и в его личность. Как и тот их разговор при прощании, когда она снова перешла на «ты», и этот ее проникновенный, словно исповедальный голос:
– Я тебя вспоминала… И думала о тебе… Как красиво у нас тогда все было.
Что-то такое она сместила в его мире, в его системе координат, и Югров вдруг почувствовал себя снова молодым, полным сил и брызжущей энергии, способным на сильные поступки, на новые, интересные научные открытия, на качественно иную жизнь.
